— Да, когда-то вот в тряпочки да куколки играла, а теперь… — Тхакураин вздохнула. — А теперь вон какая вымахала. По годам-то ей только еще шестнадцать, а выглядит на все двадцать… У тебя столько знакомых, лала, не присоветуешь ли для нее какого ни на есть женишка, а? Всю жизнь буду тебя благодарить. Сам посуди, ведь она без отца. Сделай такую милость, поищи там у вас. Вот бы нашелся парень, чтоб зарабатывал хоть семьдесят или восемьдесят рупий да был бы не жаден до приданого, я бы разом все и решила, без слов отдала бы ее замуж. Она все старше, а я-то все старее. Уж ты приглядись у себя, молодых людей там, я думаю, тьма-тьмущая. Если есть на примете добрый человек, поговори с ним. Пусть будет и постарше ее, я уж об этом не думаю. Да и кто нынче на то смотрит? Так и скажи — есть, мол, у меня одна родственница…
— Хорошо, я поищу, — сказал я, понимая в душе, что мои заверения не более как отговорка и что едва ли в другой раз мне захочется зайти к ним. Но для тхакураин и этого было довольно. В конце концов, разве человеку не дороги порой и пустые упования?
— Непременно поищи, лала! — Воспрянувшая духом тхакураин пододвинулась ко мне еще ближе. — А иной жених ведь захочет и взглянуть на невесту, верно ведь? Так я и покажу ее, ты не сомневайся. Нынче не те времена, чтобы все по старому обычаю, не мне с этим спорить. Сам знаешь, мужчины теперь не женятся, покуда не увидят суженую. Оно и правильно, так ведь?
— Я поищу, бхабхи, — снова заверил я ее.
— Непременно, лала, постарайся. Хочешь, в ножки тебе поклонюсь?
Она и вправду склонилась было к моим ногам, но я вовремя остановил ее.
— Ну что ты, бхабхи, к чему это? Я же сказал, что поищу.
Некоторое время она молча смотрела мне в лицо. Глаза ее наполнились слезами — то ли от нежности ко мне, то ли от благодарности.
— Уж нет ли у тебя кого на примете? — спросила она с надеждой.
— Пока что нет, но ведь можно же присмотреться, — слова утешил я ее.
С минуту тхакураин о чем-то думала. Потом тихонько спросила:
— А себе-то никакую еще адом не привел?
— Нет, бхабхи, пока нет, — ответил я с натянутой улыбкой. — Да мне ни одна мэм и не нравится.
— Так уж и ни одна! — отмахнувшись ладошкой, воскликнула тхакураин. — Врунишка какой! Жалко, нет у меня знакомых мэм, не то бы я скоро тебя оженила.
— А долго ли жил у вас Арвинд? — спросил я, пытаясь направить разговор в другое русло.
— И полугода после тебя не прожил, — ответила она. — Тоже вроде тебя и думать о нас забыл — живы мы или померли. — И тут же вернулась к прежней теме: — Вот если бы ты за полгода-годик пристроил дочку, мне бы и умереть было не страшно. Она ведь семь классов кончила — дальше-то я не смогла ее учить. Но уж коли не сыщется добрый человек, делать нечего, опять определю ее в школу, буду учить до одиннадцатого класса. Ишь чего выдумали, мало десятого, подавай и одиннадцатый. Проклятые, губят у бедных людей лишний год жизни, только и всего. Верно, лала?
Я снова попробовал переменить разговор, но тхакураин считала своим долгом рассказать мне все о своей дочери. Очень она разумная девушка. Всякое дело исполняет с толком. А идет по переулку — глаз не поднимет, ни на кого не взглянет. И вышивать немного умеет.
В классе всегда была второй или третьей ученицей.
— Ты заходи к нам, — то и дело повторяла тхакураин. — Все мне будет на душе веселей, стану думать, что не вовсе я сирота, есть и у меня в мире родной человек. А если тебе кто приглянется, ты уж сам все реши. Хорошо бы его и сюда привести. Он сам увидит, чего стоит наша невеста! Может, он потребует научить ее еще чему-нибудь, так ведь я все сделаю. Лишь бы дело-то по-хорошему сладить…
Нимма принесла чай. Лицо ее гуще прежнего было залито багрянцем. Поставив передо мной стакан, она поспешно вышла из комнаты. Тхакураин засмеялась.
— Дурочка, стыдно ей, что мы про ее замужество толкуем, — объяснила она. — Ох, востра на слух! При ней никому ничего не скажи. — Она ласково позвала: — Нимма!
Дочь не отвечала. Тхакураин снова окликнула ее:
— Глупенькая, поди сюда! Поди, что скажу.
Нимма, со стыдливо зажатым во рту кончиком шарфа-дупатта, остановилась в дверях соседней комнаты. Пуговицы ее несвежей и в нескольких местах прохудившейся рубашки были все так же не до конца застегнуты. Ставшие короткими шальвары обнажали ее худенькие щиколотки. Грудь ее бурно вздымалась и опускалась, словно она долго бежала, и не успела еще успокоить дыхание.
— Если что нужно, мама, говорите!.. А то уйду… — произнесла она торопливо, выпустив изо рта конец шарфа, а потом тем же манером снова зажав его в зубах.
— Ну что, лала, приготовить что-нибудь перекусить? — справила меня тхакураин.
— Нет, нет, бхабхи, — воспротивился ж… — Мне уж давно уходить пора. А вот от чаю не откажусь.
Взяв стакан, я принялся торопливо глотать дымящийся напиток. Мне было ужасно досадно, что вместо дела, ради которого я сегодня, так рано ушел из редакции, занимаюсь здесь пустыми разговорами. Что я успел сделать с тех пор, как отпустил фотографа? Бесцельно сижу с его камерой на плече, еще ни разу не нажав на спуск.
