Устройство называлось как раз понятно – планшет. Что важно – «электронный». Не просто «электрический» или «радиотелевизионный», а совсем новый принцип. И есть информационная сеть, планшет к ней подключен. Интересная идея. Всё остальное не интересное, а…
Вот же …! Его… мать…
Вовремя Робин сбежал. Понятно, что лично старший лейтенант ни в чем не виноват, но сейчас очень захотелось ему по морде настучать. Понимаете ли, СССР у них отменили…
Янис почесал непривычно голое колено и снова перечитал статью, аккуратно двигая-прокручивая строчки планшета.
Наверное, Робин не так уж виноват, морду бить нет никакого смысла. Вообще старлея зовут Роман Рогобин, у него жена, дочка мелкая, и в Отделе он после ранения служит. Что же его бить? Тем более что, строго говоря, Робин вряд ли терпеть удары будет, и сам навалять может, в рукопашной он явно подготовленнее гостя. Хотя сейчас и удрал. Нет, это как раз можно понять. Переживают люди, у них трагическая история, осознают, что виноваты. Вон – Земляков тоже вид делает, что занят по горло.
Янис понимал, что не очень справедлив - видимо, товарищ Земляков действительно занят. Кстати, а как они здесь к офицерам обращаются? «господин?» или вообще «ваше благородие»?
Земляков сидел в рабочем кресле в соседней комнате. Как упал за экран с клавиатурой после душа, так и сидел, Робин ему чай отнес, как барину какому-то.
Янис аккуратно отключил планшет – как это делать, сбежавший морпех показал, там внутри миниатюрная батарея питания, ее нужно подзаряжать, это понятно. Да и остальное понятно (если в общих чертах), только так хреново, что упорно верить не хочется. Но придется.
В соседней рабочей комнате снова бубнил Земляков. Это старлей по телефону. Там три аппарата – два маленькие, беспроводные, один вполне нормальный, узнаваемый проводной телефон, хотя без диска, на кнопках, и весь пластиковый, блестяще-гладкий. Богато живут, очень оборудованно. Но глупо.
К чужим разговорам в любом случае прислушиваться неприлично, а иногда и опасно. Янис все равно понял, с кем старлей разговаривает – по большей части с начальством, ну и с домашними. Тоже женат. В такой жопе здешний мир оказался, а что-то нормальное, как у людей, осталось.
Вообще карантин был удобным, не тесным. Рабочая комната, рядом спальный кубрик на восемь коек, и еще что-то вроде кают-компании, тоже с двумя диванами, хитрыми духовками, водопроводным краном и раковиной из нержавейки. Просторная душевая на три кабины – горячей воды сколько угодно, температура регулируется одним движением рычага, все подряд в никеле. Сортир абсолютно гражданский, с двумя разделенными унитазами. Туалетная бумага в рулонах, яблочная, ароматизированная.
Да просто охренеть – бумага душистая есть, а страны нет.
Прямо как обрубило отношения, как колючую проволоку натянули. А ведь мылись вместе, в соседних душевых кабинках, фыркая и ругаясь, что кусок мыла один, передавать нужно. Потом товарищи командиры – все еще товарищи! – смотрели на спину гостя, на шрам широкий, впечатляющий. У Робина был поменьше на животе, но еще красный, свежий. А переводчику обработали поцарапанный лоб, заново забинтовали.
И то было одно состояние. Общее. А сейчас совсем-совсем другое.
Янис прошелся по кают-компании, постоял, сел на другой диван. Оставшегося лежать на прежнем месте проклятого планшета видно не было – стол заслонил. Нахрен планшет вообще давали, мозг отравляли? Таких вещей если не знаешь - куда легче жить.
Нет, так тоже неверно. На говно сколько глаза не закрывай, все равно то говно говном останется. Грубая, вонючая, отвратительная, но правда. Ее лучше знать. Иначе наступишь и по всему дому размажешь. Он – дом – кстати, чистый, как и положено медицинскому карантину.
На двери, ведущей в коридор из «рабочей комнаты», стоял замок. Но не запирался. Тут на сознательность карантинных и «внешних» жителей надеялись. Эпидемия, кстати, снаружи неприятная, но не очень смертельная. Хотя изоляция нужна, с этим довольно разумно.
Янису захотелось заныть и вслух заругаться – сомнения и опасения одолевали. Попал в самый центр секретного, неприятного, кругом военно-государственные тайны, а дверь не запирают, потому что бежать-то и некуда. Кому такой пластиковый и ярко-освещенный мир нужен, если в нем смысла не осталось и надеяться не на что? Они тут о чем думают, зачем живут, что вообще строят, на что надеются?
Материться и ругаться Янис не стал, пфыкнул негромко на манер Пыха, и стал рассматривать посуду на кухонном столе. Кружки вместительные, яркие, чайники электрические, два. Любят тут чай пить. Собственно, это и объяснимо – что им – местным – еще делать? А ведь военнослужащие, звезду носят.
