– Вон отсюда все!! И ты тоже! – в бешенстве выкрикнула вдруг Арва, с силой оттолкнув оторопевшего от подобной наглости Стража. После чего выскочила наружу и совсем люто уставилась на непонимающе приподнявшихся мужчин – белая от гнева, потрясенная увиденным, с трясущимися руками, в которых так и оставалась зажатой мокрая черная рубаха с оторванным левым рукавом. – Если хоть один из вас… хоть кто-то… посмеет сунуть внутрь свою наглую морду… клянусь свой скалкой – убью! Ясно?!! Чтоб никто не смел даже приближаться!! Ни один! Никто из вас! Даже на три шага!! ПОНЯТНО?!!
Гаррон неприлично разинул рот и вытаращился на взбешенную бабищу, будто в первый раз увидел. Чего это с ней? Что они там не видели-то? Люди озадаченно почесали затылки, но предпочли промолчать: ну ее, укусит еще. Только благоразумно отодвинулись подальше, да поискали глазами пути для тактического отступления, потому что когда эта милейшая женщина начинала говорить таким тоном, лучше просто тихо испариться, пока у нее не пройдет очередной приступ острой раздражительности.
– Ты чего, сдурела? – ошарашено переспросил Ирбис в резко наступившей тишине. – Совсем ума лишилась, старая?!
Повариха развернулась так резко, что едва не сбила могучим торсом неподвижного Стража, явно готовящегося к тому, чтобы сторожить порог ее повозки всю оставшуюся ночь. Чтобы не пропустить туда никого из караванщиков. Ни одну девушку. Никого вообще. Особенно эльфов. И толстуха, кажется, была с ним полностью согласна. От увиденного у нее сильно побледнело лицо, губы до сих пор дрожали от ужаса и еле сдерживаемого гнева, а покрытые свежей кровью пальцы мяли несчастную рубаху с такой силой, что едва не проткнули насквозь.
– Я н-не знаю, кто это сдел-лал, – пролязгала она зубами в оглушительной тишине. – Н-не знаю, какие изверги могли так страшно… но если хоть один из вас, мужланов недоделанных, хоть раз приблизится к Белику, п-пеняйте на себя. Не посмотрю ни на возраст, ни на длину ушей и ни на какие заслуги. Так получите, что потом не сможете не только иметь детей, но ни на одну девку больше не влезете! Меня хорошо слышно?!
– Тетушка… – робко подала голос Илима.
– И ты не лезь, поняла?! Рано тебе еще такие вещи видеть. Давай сюда тряпки и отправляйся к отцу: ему нужна твоя помощь.
– А как же Белик?!
– Справлюсь без вас! – грубо отрезала нянька и, резко отвернувшись, скрылась внутри. – Без ВСЕХ! И только попробуйте сюда сунуться!
– Все настолько плохо? – мрачно посмотрел на седовласого Ирбис.
Дядько снова отвел глаза и, едва заметно кивнув, устроился возле повозки, намереваясь караулить каждый вздох умирающего племянника до самого утра. А если потребуется, то и дольше. Лишь бы оно наступило, это утро. Лишь бы малыш справился. Только бы сумел выкарабкаться.
Он медленно опустился на траву, скрестил ноги, демонстративно положил на колени свой жуткий меч и так застыл, превратившись в камень. Даже глаза закрыл, старательно вслушиваясь в приглушенные причитания толстухи, ее горестные восклицания, выражающие крайнюю степень отчаяния, и редкие, почти неслышные стоны, если она неосторожным движением все-таки задевала Белика.
– Лита…
– Потерпи, солнышко… я сейчас, сейчас… ты только держись, ладно? – умоляюще бормотала Арва. – Ну же, не надо. Дай, я это заберу… о боги! И здесь тоже! Ну, как же ты… откуда? Господи, сколько крови… ну, кто мог так поступить?! Сейчас, мой милый, я уже бегу… только не плачь, не надо…
– Лита-а-а…
– Ай! Зараза, жжется! Эй, эту штуку нельзя убрать?!
Дядько помрачнел еще больше, но так и не пошевелился.
– Лиля, отнеси тетке тот отвар, что я сделал, – не открывая глаз, попросил он. – И скажи, пусть не трогает палку: с ней Белику будет полегче.
Девушка молча вскинула полные слез глаза (она тоже все слышала!) и бегом кинулась к медленно остывающему котелку. Торопливо подхватила за еще горячую ручку и опрометью бросилась обратно, едва не упав по дороге и не расплескав драгоценное зелье.
– Что это? – с нескрываемым подозрением спросила повариха, на мгновение выглянув наружу.
– Подорожник, малина, кровяной мох, – так же ровно сообщил Страж.
– Давай! Может, удастся приостановить… ты знал, что там живого места нет?! Без слез же смотреть невозможно! До живота дотронуться страшно, а уж руки и грудь…
– Знаю. На спине еще хуже. Но мне на нее нельзя смотреть.
– Дурак! – в сердцах бросила толстуха и снова исчезла за пологом.
