— Курц, ты только ничего не говори, ладно? А то мне надо тебе что-то сказать, а я боюсь, что передумаю! Понимаешь? Если да, то кивни.
Киваю.
— Курц, помнишь, там… у Нока, — она запиналась, с трудом выдавливая слова. Я замер, боясь вспугнуть, ей все-таки надо выговориться, не держать в себе, — Ну я когда… я сказала, что больше не могу… понимаешь, так и было, а потом… там, в кустах… там десятый был… он ведь… я его… я его убила… а ты умирал… а я его… я… я его убила и поглотила… и потом смо… смогла тебя вылечить… вот… я не знала… ты теперь не захочешь больше меня видеть, да?
Она убрала руку от моего лица и судорожно сжала Солнечное пламя, ожидая моего ответа.
— Конни, — после сна голос бы хриплым, — А почему ты решила, что я не знал?
Она моргнула пару раз, привстала, а потом с размаху опять плюхнулась мне на живот, прижимая руки к груди.
— Ты знал? Ты все знал? — широко распахнув глазищи, судорожно вздыхала, а потом резко взвыла, — Ты знал и мне не сказал! Ты! Ты… Свин ты!
Спрыгнув с меня и кровати, отошла к окну.
— Конни, — я подошел к ней, — Не понимаю, почему ты так расстроилась, наверное, я в чем-то не прав, и если так, прошу, извини меня. Как ты могла подумать, что я не захочу тебя видеть, после того как ты в очередной раз вытащила меня с того света?
— Так ты поэтому так говоришь? — и почему женщинам надо все выяснить, что у тебя на душе? И желательно несколько раз. Сестры никогда не могли успокоиться, пока не слышали, что хотели. Но с Конни надо быть откровенным, фальшь она почует.
— Нет. Совсем не поэтому, — повернул ее к себе лицом, — Да, я чувствую себя обязанным тебе жизнью, но говорю тебе так не поэтому. Ты тоже стала очень важной для меня. Близкой.
Говорить ничего больше не хотелось, поэтому просто прижал ее к себе, рассматривая ее гребни.
О святые небеса, какая же я дура!!! Ну конечно же. Это ведь его мир. Мир, где магия такое же естественное явление, как для меня водопровод в ванной. Выходит, что каждый встречный-поперечный сразу поймет, что за источник пополнения моего резерва. И значит…Ой-йё!!! И значит, если кто-то слишком практичный узнает о самой моей способности лечить… А ведь узнают. Даже если Курц и согласиться молчать (он мне должен, да? можно попросить взамен не выдавать меня), я ведь сама себя выдам. Ну не смогу я долго смотреть и знать, что могу помочь, и не помочь. Так что это вопрос исключительно времени. И очень небольшого времени. Я-то себя знаю. Как бы ночью не уговаривала себя сначала думать, а потом действовать, как бы не зарекалась, все равно отчебучу ведь что-нибудь.
Я смотрела в окно, успев в тысячный наверное раз повторить себе "дура".
… - Ты тоже стала очень важной для меня. Близкой, — Курц, говорил искренне. Я чувствовала стук его сердца. А еще какую-то дымку вокруг. Уткнулась в него лбом.
— Не обращай внимания на мои выходки, ладно? — прошептала, а потом, резко выдохнув, оттолкнула его от себя, — Ну, кто-то куда-то торопился, разве нет? Вот смотри, солнце высоко! А ты еще не собран! Мне тебя еще долго ждать? — и выскочила за дверь, прижавшись к ней спиной.
Я верю тебе, Курц. И знаю, что ты чувствуешь. Ибо такое ощущение близости не может быть односторонним. Ты мой друг. Я это чую. А еще я чую где-то зарытую дохлую собаку. И чую, что она очень вонючая.
