Иные могут рассматривать эти гранитные стены как рубеж или барьер для лондонской Темзы, окончательно лишивший ее человеческого измерения. Для других это необходимая мера предосторожности против своеволия реки, мера, благодаря которой удалось отвоевать ценнейшую землю ради пользы транспорта и пешеходов. На новых набережных, кроме того, для отдыха горожан были разбиты сады, отчего вид берегов очень сильно улучшился. К тому же в толще насыпей прошли канализационные трубы, выводящие из столицы отходы. Труд Базалджетта и в этом смысле оказался благодетельным. Современники считали его творение одним из новых чудес света, подлинным даром цивилизации, который покончил с унылыми илистыми берегами, уничтожил теснившиеся у Темзы дряхлые домишки и причалы, а заодно и прогнал от нее весьма неприятное местное население, брезгливо прозванное “речными жителями”.
В начале XX века, конечно же, казалось, что великие береговые усовершенствования предыдущего столетия достигли желанной цели. Доки работали интенсивно как никогда, и само положение Лондона в сердце мировой империи означало, что Темза – это река империи, великий рынок, которому отдают должное коммерсанты всего мира. Книги, написанные в первые десятилетия века, – трехтомный “Чудесный Лондон” сэра Джона Адкока (1920-е гг.), “Темза” Ф. В. Морли (1926), “Лондонская река” Г.М. Томлинсона (1925) и множество других, – были, по существу, хвалебной песнью Темзе как величайшей из рек Земли. Там много фотографий: повседневная жизнь доков, стоящие в них громадные суда… Снимки с воздуха, показывающие огромные просторы порта, сопровождены панегириками создавшим все это могучим торгово-промышленным силам. Томлинсон в конце своей книги описывает движение к устью Темзы огромного судна, чьи мачты, “возвышаясь над зданиями и выступая на фоне неба, рождают такое же ощущение чего-то благородного и величественного, как если бы вдруг зазвучала мощная музыка. Это наш с вами корабль. Посланец нашего прихода”.
Одно из лучших описаний Темзы начала XX века содержится в романе Г. Уэллса “Тоно Бенге” (1909), где описано путешествие по реке от Хаммерсмитского моста до моста Блэкфрайерз и Сити. Район Баттерси и Фулема видится с реки рассказчику как чередование “слякотных предместий и слякотных лугов”, как нечто и не городское, и не загородное; вместе с тем о приближении к средоточию промышленной жизни говорят встречные угольные баржи. После Патни возникают “признаки современности” – “скопления грязных убогих домишек по обе стороны, затем тусклый промышленный пейзаж южного берега”. В те годы местом особенно плотного скопления прибрежных мастерских и фабрик считался Ламбет.
Поднимают рассказчику Уэллса настроение Ламбетский дворец и здания парламента. Дальше начинается то, что он называет “собственно Лондоном”, где вокзал Чаринг-Кросс являет собой “сердце мира”. Вдоль реки теперь стоят “новые гостиницы”, а на южном берегу взору открываются “огромные склады, фабрики, трубы, башни для отливки картечи и реклама”. Такова она, хлопотливая имперская река XX века – не сказать, что дышит чистотой и здоровьем, не сказать, что на ней очень приятно находиться, но эта река глубоко вовлечена во все жизненно важные дела эпохи.
Рассказчик плывет дальше – мимо Сомерсет-хауса и Темпла, и тут ему дает о себе знать почтенный возраст города, задумчиво нависшего над Темзой. Он ощущает, кроме того, присутствие “исконной Англии”. С точки зрения культуролога здесь, пожалуй, небезынтересно то, что в первые годы XX столетия река и ее берега местами еще рождали ощущение старины. Атмосфера лондонской Темзы, несмотря на новые набережные, содержала некие живые напоминания о городе XVIII и XIX веков. О реке первых лет XXI века такого уже не скажешь. Слишком многое изменилось. Город и его река теперь вновь выглядят современными. Их больше не покрывает патина былых времен. Между тем фотографии прибрежных районов, сделанные в 1909 или 1910 году, с легкостью могут перенести тебя в Лондон Диккенса или даже в Лондон Джонсона и Филдинга. Те же переулочки, те же причалы и питейные заведения, те же плохо одетые и плохо питающиеся люди.
Продолжая движение, рассказчик Уэллса видит у моста Блэкфрайерз первых чаек. Над “грубым гомоном складов” вырастает величественный собор св. Павла, доминирующий на тогдашнем небосклоне, строго высящийся над мельтешением пароходов и барж. Этот образ столетней давности, образ глядящего на реку собора св. Павла ныне кажется таким же вневременным, как образ Темзы XVI века с теснящимися на ней лодками и галеонами.
