Большая часть военных сил ордена оказалась задействована в войне на территории Мельката, и потому Великий маршал вместе со своими сподвижниками и сыном, который должен был играть роль представителя сената, прибыл в Клемнос всего с двумя сотнями личной гвардии. Целый месяц пришлось ожидать сбора всех уполномоченных лиц ордена, которые имели право голоса, и целый месяц в городе шла скрытая борьба между оппозицией и людьми Великого магистра. В конечном счете, не дождавшись только брата Соломона, приора провинции Кантарр и, собственно, Августина, ныне занимавшего должность главного дознавателя, было решено провести первое заседание. Что конкретно произошло, никто впоследствии рассказать не смог, а немногие выжившие, которым удалось бежать из города, совершенно расходились в показаниях, соглашаясь друг с другом лишь в одном: кровь Иеремия и его людей залила весь зал Совета и вытекала из него по ступеням подобно реке. Все до единого окна оказались выбиты, а окружавшие зал колонны крытой галереи также покрыты кровавыми брызгами и остатками плоти.
Августин, при всей его предусмотрительности и некой сверхъестественной чуйке, ехал совершенно не таясь и нимало не заботясь о выставлении дозоров и разъездов, что было, в общем-то, совершенно нормально и логично на родных землях. Само собой, когда мы оказались достаточно близко к древней столице империи, Цикута отправил двоих гонцов с посланиями для Совета и Великого маршала, и не стал доверять бумаги почтовым отправлениям. Но, надо полагать, путь их закончился почти сразу же по прибытии в капитул Клемноса, потому как не было ни одного человека, который мог бы предупредить этих несчастных о поджидающей их угрозе. Нас же спас практически случай: слуга одного из командоров, приближенных Иеремию, оказался человеком весьма преданным своему хозяину: во время резни, перекинувшейся из зала Совета на остальных союзников покойного Великого маршала, остановившихся в городском капитуле и в городе, ему удалось покинуть объятый беспорядками Клемнос. А поскольку ему откуда-то было известно о том, что отряд Цикуты и кортеж приора Соломона еще не достигли старой столицы, им было принято решение предупредить нас о случившемся, а к приору отправить доверенного человека.
Слуга этот по имени Марций, казался человеком совершенно неприглядным, внешность его запомнить было попросту невозможно, ибо всё в нем было до невозможной степени обычным, и не за что было зацепиться даже самому внимательному глазу. Перед Августином он трясся как лист на холодном зимнем ветру, заикался и прятал взгляд, а Цикута, совершенно непроницаемый с виду, готов был стереть в порошок ни в чём не повинного горевестника, и я буквально ощущал исходящие от него эманации ярости.
— Передай людям команду к сбору.
Я даже не сразу осознал, что фраза эта предназначалась именно мне, поскольку сам совершенно неосознанно сжался в комок, опасаясь удара. Взгляд Цикуты встретился с моим, и казавшиеся будто бы покрытыми пылью зрачки его внезапно блеснули каким-то нечеловеческим светом, заставив меня буквально сорваться с места и броситься исполнять приказ. Лишь пробежав несколько десятков шагов и исчезнув из вида инквизитора, я смог немного перевести дух и унять бешеное сердцебиение. Внутри себя я ощущал неприятное до боли возбуждение, а происходящее вокруг казалось чем-то нереальным. Я слышал каждое слово злосчастного Марция, но никак не мог поверить во всё им сказанное. Выбежав во двор стабулы, сам не зная, зачем, я, по счастью, наткнулся на десятника боевых братьев, переговаривающегося с двумя другими воинами из отряда. Как обычно, я не запомнил его имени, и даже не перекинулся с этим человеком и парой слов за всё время пути, впрочем, с боевыми братьями в то время было не принято церемониться.
— Собирай людей, надевайте брони и будьте готовы в любой момент выдвигаться. Приказ преподобного.
Десятник посмотрел на меня с полным безразличием, но вскоре будто бы опомнился и бегом бросился исполнять. Августина боялись как огня и, в принципе, так же быстро побежали бы выполнять его просьбу принести стакан воды. Меня же боялись, скорее «на всякий случай», поскольку по неведомым никому причинам я оказался его приближенным, а значит, что-то такое во мне инквизитору удалось рассмотреть, от чего следует держаться подальше. Моя обособленность и замкнутость, к тому же, способствовали подобному мнению, поскольку никто не знал, чего от меня можно ожидать.
