Марк Аппулей Диокл – сын некой знаменитости, о которой я к своему стыду решительно ничего не знал и не слышал, обещал уговорить отца показаться мне. Мои восторженные рассказы о Галене, кажется, внушили пусть маленькую, но надежду в сердце Марка. Из совсем небольшого рассказа я понял, что Гай Аппулей Диокл – его отец, пожилой человек лет шестидесяти, не раз падал с колесницы и, среди многочисленных травм, одна отняла у него чувствительность рук.
Десятки врачей осматривали его. Десятки врачей мяли, припаривали, окуривали его руки, выдумывая всевозможные приемы, в своей изощренности уступающие лишь своей бесполезности – чувствительность не возвращалась. Ладони, пальцы и плечо двигались, работали, но Гай ничего не ощущал. Долгие годы это доставляло ему множество неудобств, ведь мало того, что старик не ощущал возможных травм своих рук – он также лишался удовольствия, показавшегося мне довольно странным для бывшего возничего – лепить скульптуры.
В доме обнаружилось великое множество статуй. Из бронзы и мрамора, но также из глины и гипса – пожалуй, в таком числе я не видел их даже во дворце Азиарха в Пергаме. Многие изваяния показались мне аккуратными, но не особенно искусными и я даже подумал, что рассматриваю, наверное, что-то из собственных работ Диокла. Пока я размышлял об этом, в атриум вышел пожилой человек, облаченный в пестрый красный халат и мягкие тапочки из овечьей шерсти. Рукава халата были подняты выше локтей и мускулы, рельефно лоснящиеся на его предплечьях, выдавали человека, чьи руки прежде были необычайно сильны. Мускулы переплетались, будто узлы веревок, напомнив мне о такелаже на онерарии Антиоха, который я успел в деталях рассмотреть за двухнедельное плавание из Александрии.
– Ах, да, Квинт? Кажется, так тебя назвал мой сын – он протянул и пожал мне руку. Я немедленно почувствовал, что вовсе не ошибся на счет их силы. Уверен, рукопожатием он мог бы вмиг сломать мне кисть, будь на то его воля.
– Прошу прощения – он, кажется, заметил пробежавшую на моем лице тень боли и сразу освободил ладонь из стальной хватки.
– Сила осталась, а чувствительности – никакой – пожал он плечами. – Представь только, каковы выходят мои скульптуры – Гай вздохнул.
– Вы упали с лошади? – несколько смущенно спросил я. В этом огромном, богатом доме, без Галена я чувствовал себя неуверенно.
– С лошади? О да! Многократно – рассмеялся Гай. – Ты что же, в самом деле ничего обо мне не слышал?
Совсем скоро я уже знал весь анамнез.
Обучая меня, Гален всегда настаивал, что необходимо как можно подробнее расспрашивать пациента обо всей предыстории. Узнать получше, что и когда у него заболело, как и чем лечили, с каким результатом и каковы были ощущения. Большинство врачей этим чудовищно пренебрегают, особенно методисты – вспоминал я слова учителя.
Памятуя об уроках и пользуясь благостным расположением духа богатого пожилого римлянина, я выяснил, что он был возницей в Цирке. Но Гай отличался от обычного колесничего, коих ездят сотни и коим нет числа в их смене столь же частой и неотвратимой, как смена времен года.
Гай был Великим!
Родившись вдали от Рима, в Лузитании, среди испанцев, участвовать в гонках на колесницах он начал, едва ему стукнуло восемнадцать. Несколько своих первых гонок на ипподромах малой родины Гай выиграл с такой зрелищностью и быстротой, что желавший подзаработать устроитель скачек быстро договорился со знакомыми и, спустя полгода, Гай уже был нанят командой Белых для участия в соревнованиях в Риме. Белые – одна из партий – не были фаворитами в Цирке, и, больше других скованные в средствах, часто набирали возниц из низших слоев общества. Рим принял парня благосклонно и уже после пары сезонов чрезвычайно успешных выступлений, Гая взяли в команду Зеленых – главную команду Рима.
– Сейчас ее главный спонсор – Луций Вер, соправитель императора Марка – рассказывал Гай, – ну а когда-то, поднимая столбы пыли, на квадриге Зеленых мчал сам император Нерон!
Однако, для успеха возницы одного таланта мало. Важно было не умереть и не остаться калекой, что сплошь и рядом происходило с колесничими. Ставки всякий раз были высоки. За лихую победу в гонке можно было получить сорок и даже шестьдесят тысяч сестерциев! Приходилось мириться с осознанием, что всякий раз запрыгивая в квадригу, до окончания забега можно было и не дожить.
Ах этот оглушающий рев толпы… Воздух, пропитанный надеждами и восторгом, горечью и волнением – в пыли и шуме гонки, когда от победы, как и от смерти тебя отделяет один лишь миг… – Диокл закатывал глаза и восхищенно предавался воспоминаниям, размахивая руками.
Сделав очередной восторженный жест, он ненароком приложился кистью об угол колонны, рядом с которой стоял. Я услышал влажный хлопок удара и поморщился, представляя как это, должно быть, больно, но Гай совершенно ничего не заметил и невозмутимо продолжал бороздить свою память.
