— Там есть еще инспектор по имени Матре, он давно под меня копает, — промолвил Санджай, как бы говоря с самим собой. — Сукин сын! Чую, здесь попахивает его дерьмом.
Я протянул трубку Абдулле. Несколько мгновений он молча смотрел на меня. Я пожал плечами. Он поднес трубку к уху, дважды сказал «да» и затем повесил ее на аппарат.
— И каков будет план?
— Он спросил про цивильных. А о твоих травмах он спросил? — вместо ответа поинтересовался Абдулла.
— Он никогда не был особо заботливым. Плевать он хотел на мои травмы.
— Значит, не спросил, — пробормотал Абдулла, нахмурившись.
После недолгого молчания он продолжил:
— У тебя на лице живого места нет. Надо заглянуть к одному из наших врачей.
— Не стоит, я видел себя в зеркале. Все не так уж страшно.
Я перевязал платком лоб и бровь, рассеченную гасилом Конкэннона.
— Сейчас наша главная проблема в том, — сказал я, — что Санджай не хочет вступать из-за нас в войну. Так что мы сами по себе.
— Я заставлю его начать войну.
— Нет, Абдулла. Санджай еще раньше отказал мне в поддержке, а теперь и ты в таком же положении. Он ни за что не будет воевать, пока война сама не придет к нему в дом.
— Повторяю, я его
— Да зачем нам большая война, Абдулла? Я ничуть не расстроен из-за того, что Санджай не хочет воевать. Напротив, я этому рад. Хорошо, если в этом деле не будут замешаны другие люди. Мы с тобой сами заплатим по счету.
— Непременно заплатим,
— Но поскольку мы только вдвоем, надо будет продумать стратегию и действовать наверняка. Сегодня ты сгоряча подстрелил троих, одного из них дважды. И что теперь?
Он задумчиво смотрел мимо меня, на перекресток двух оживленных магистралей, по которым двигались, отливая металлическим блеском, потоки автомобилей. Потом он вновь повернулся ко мне и открыл было рот, но слов, похоже, не находилось: сейчас он был в одиночестве и не мог рассчитывать на помощь друзей, готовых примчаться по первому зову. Сейчас он был солдатом за линией фронта, которому только что передали, что пути отхода отрезаны.
— Для начала, я думаю, нам стоит убраться подальше отсюда на какое-то время, — сказал я, прервав мучительную паузу. — Может быть, в Гоа. Если выедем немедленно, к утру будем на месте. Только никому об этом не говори. Всякий раз, услышав, что я еду в Гоа, люди вешают на меня горы грязного белья, которое у них там накопилось.
Последней фразой я хотел вызвать у него улыбку и хотя бы отчасти снять напряжение. Не получилось.
Абдулла посмотрел в сторону южного Бомбея. Он боролся с желанием вернуться туда, чтобы истребить всех «скорпионов», какие только выползут на свет из своего логова. Я подождал несколько секунд.
— Итак, что теперь?
Он вздрогнул, вернулся к реальности и сделал два глубоких вдоха, собираясь с мыслями.
— Я сегодня приехал в «Леопольд», чтобы позвать тебя в одно особенное место. Быть может, мое появление в тот момент оказалось кстати, но это выяснится позднее, а пока подождем и посмотрим, чем это обернется для каждого из нас.
— Ты упомянул какое-то особенное место.
Он снова посмотрел вдаль:
— Я не мог ожидать, что за нами потянется темная тень, когда мы поедем к горе. Но ничего не поделаешь. Ты готов ехать прямо сейчас?
— Еще раз спрашиваю: куда ты меня зовешь?
— На встречу с учителем учителей, с мастером, который научил мудрости Кадербхая. Его зовут Идрис.
— Идрис, — повторил я, как бы пробуя на вкус имя легендарного мудреца.
— Он там, — сказал Абдулла, кивая в сторону гряды холмов на северном горизонте. — Живет в горной пещере. Надо запастись водой, которую понесем с собой. Это будет долгий подъем — на гору мудрости.
Подкрепившись и закупив кое-какие припасы, мы выехали на север по испаряющей муссонную влагу автостраде, заполненной дребезжащими грузовиками, в кузовах которых пирамиды барахла опасно кренились при каждом маневре. Я радовался поездке, тем более в компании Абдуллы. Скорость была сейчас очень кстати. Концентрация внимания и быстрота реакции, необходимые при гонке по суматошной трассе, заставляли забыть о боли. Я знал, что позднее боль вернется. Ее можно было временно притупить или подавить, но не изгнать окончательно. «Ну и пусть возвращается, — думал я. — Боль — это всего лишь подтверждение того, что я жив».
Через два часа мы свернули с трассы к Национальному парку Санджая Ганди[56], оплатили въезд на его территорию и уже без спешки покатили дальше через дремучий, как настоящие джунгли, лес.
Извилистая дорога, ведущая к самому высокому пику в заповеднике, удивила меня хорошим состоянием покрытия. Недавние бури поломали ветви многих деревьев, но лесные жители, чьи хижины и плетеные изгороди виднелись тут и там сквозь придорожную листву, быстро растаскивали их на дрова.
