— Твое золото и паспорта помогут, — объяснил он. — Мы вызволяем людей из тюрьмы, вывозим их с Шри-Ланки, чтобы они поведали всему миру о том, что происходит. Для посторонних это всего-навсего еще одна гражданская война. Для нас это война, которую начали другие, но сражаться приходится нам. Для нас дело не в национальной принадлежности, а в вере.
И снова вера... Я занимался контрабандой не из-за идеи и не из благородных побуждений, а из корысти. О своей цели я думал со стыдом, ведь человек рядом со мной рисковал жизнью ради своих убеждений.
Я вез стограммовые золотые слитки, переплавленные из украшений, — Компания Санджая завладела ими обманом и вымогательством. На слитках — и на мне — лежал кровавый отпечаток насилия: ничего благородного, ничего чистого.
И все же во мне оставался хрустальный, хотя и запятнанный, осколок веры. Я не считал задание священной миссией, но темное судно несло нас с Мехмудом к одной и той же темной войне. Для меня это была война одиночки — борьба за свободу от бандитов, которых я когда-то считал братьями.
Вера — это бесстрашное убеждение; свобода — высшая ступень веры. На душной палубе, под обжигающе-яркими звездами, слушая молитвы — на арабском, на хинди, на английском, сингальском и тамильском, — я уверовал в освобождение.
— Дай мне пистолет, Мехму, — попросил я.
Он, задрав свитер, показал пистолет за поясом — «браунинг хай-пауэр», стандартное оружие офицеров индийской армии. Продажа этих пистолетов строго запрещалась, поэтому за них приходилось платить втридорога.
Мне очень хотелось, чтобы тридцатилетний Мехму, ловкий, смышленый и свободно говоривший на шести языках, поехал со мной на Шри-Ланку. Меня прельщала его уверенность, но совершенно не прельщало его оружие.
— Ну у тебя и пушка!
— Да, несколько вызывающе, — признал он, огляделся и протянул мне пистолет и обойму патронов.
— Несколько вызывающе? Выпирает, как зебра в табуне лошадей.
Я осмотрел пистолет и поставил его на предохранитель.
— Если попадешься с оружием, то лучше уж с этим, — объяснил Мехму. — Любой другой пистолет — и тебя запытают, а потом сбросят в море с вертолета. Кстати, примерно в этих краях.
— А в чем разница?
— Этот пистолет дает тебе шанс. Индийские военные держат остров под контролем. Там сейчас много наемников — американцы, израильтяне, южноафриканцы, все под прикрытием индийской контрразведки, Отдела исследований и анализа. Если тебя схватят военные, всегда можно выдать себя за агента спецслужб. Гарантии нет, конечно, но многим удается выкрутиться. Ну, дикий Восток, сам понимаешь.
— Значит, я обзаведусь пушкой, чтобы ее наверняка заметили, а потом прикинусь, что я на их стороне, и, в сущности, начну работать на них, если меня оставят в живых?
— А что, бывает и такое, — пожал плечами он. — Часто.
— Мехму, дай мне ствол поменьше. Я не на антилоп буду охотиться. Главное — шуму побольше наделать и сбежать поскорее. Если поймают, пистолет выброшу и признаваться не стану. Лучше так, чем на них работать.
— Ствол поменьше, говоришь... — задумчиво произнес он. — Знаешь, если остановить противника можно только выстрелом прямо в глаз, то как-то ненадежно.
Я молча уставился на него.
— Ствол поменьше... — повторил он и шмыгнул носом. — Из ствола поменьше только прямо в глаз, дружище, иначе нельзя. Толку будет как от щебня.
— Да что ты говоришь.
— А вот и говорю. Бывает и такое. Часто.
— У тебя есть что поменьше или нет?
— Есть, — протянул он. — Готов меняться?
— Сначала покажи.
Он достал из кармана коробку патронов и автоматический пистолет двадцать второго калибра — оружие, которому самое место в женской сумочке, рядом с тюбиком помады, флаконом духов и кредитной картой. Дамский пистолетик.
— Сгодится.
Мы обменялись пистолетами. Я проверил свой и уложил в карман куртки.
— Обмотай полиэтиленом, — посоветовал Мехму, засовывая браунинг за пояс штанов. — И изолентой закрепи.
— Чтобы не промокло?
— Бывает и такое. Часто.
— Да неужели?
— Ты что, первый раз контрабанду гонишь?
Я нелегально провозил паспорта и золото в девять стран, но прежде всегда самолетами «Чехословацких авиалиний» — они единственные в Бомбее продавали билеты за рупии, а досматривали только на наличие оружия. Все остальное — от золотых слитков до пачек наличных — их не интересовало. Самолеты «Чехословацких авиалиний» возвращали граждан Чехословакии на социалистическую родину, а до транзитных пассажиров никому дела не было.
— Раньше я летал — туда-обратно за трое суток оборачивался. На кораблях мне не с руки.
— Не любишь корабли?
— Я власть не люблю, на море или на суше.
— Власть?
— Власть. Абсолютную власть. Закон моря.
— Капитана, что ли?
— Знаешь, последним по-настоящему свободным кораблем был «Баунти»[64].
Из-за тюков на палубе доносился хриплый шепот. Люди поднимались, шевелились между сгустками тени.
— Что это они?
— Раздают желающим капсулы с цианидом.
— Правда, что ли?
— Бывает и такое. Часто.
— Эх, Мехму, умеешь ты тоску нагонять!
— Тебе взять капсулу, пока не кончились?
— Твое предложение весьма обнадеживает.
— Так взять или нет?
