— В Бомбее ничего подобного еще не было. С многих будут сорваны маски.
— Какие еще маски?
— Все, какие только есть, — ответила она мягко, погладив меня по щеке. — Поэтому я и отменила твое приглашение.
— Что-что?
— Я люблю тебя таким, какой ты есть, вот и все. И я не хочу испортить это, позволив тебе пуститься во все тяжкие в этом Вавилоне.
— А сама идешь туда.
— Я — это не ты, малыш, — сказала она. — А ты — это не я.
— Поехали со мной, Карла.
— Я должна пойти туда, Лин. Мне надо покончить кое с чем. Верь мне.
— Со всем и так покончено. Поехали со мной.
— Я должна, — повторила она и встала, чтобы уйти, но я схватил ее за руку, где мог бы быть браслет.
— Ты разве не слышала? Труба прозвучала. Стены рухнули[91].
— Библейские аллюзии, — усмехнулась она. — Они, конечно, убедительны, куда убедительнее чертовой вечеринки, но мне надо идти.
— Я говорю совершенно серьезно. Сейчас не время устраивать вечеринки. Время собирать силы и строить оборону. Скоро все полетит ко всем чертям. Дома будут гореть. Улицы будут гореть. Надо запастись всем необходимым, переждать бурю и искать другой город.
Она посмотрела на меня с такой любовью, что я почувствовал, как меня захватывает поток взаимного чувства, и не заметил, как он унес меня в открытое море.
— Нужно думать только о том, что нас объединяет, — сказала она, — только о том, что нас объединяет.
Я плыл без руля и без ветрил. Она была слишком близко. Огни возбуждающего фрэш-бара для мотоциклистов зажгли неоновое пламя в ее глазах, сжигавшее меня.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Не бросай меня, — прошептала Карла.
— Да я...
—
И она меня поцеловала. Поцеловала так, что, открыв глаза, я увидел: ее уже нет.
Она убежала к байкерам. Взревели моторы. Карла уселась позади Бенисии.
Испанская гонщица надела шлем, полностью закрывавший голову, и опустила забрало, так что вместо глаз виднелась лишь черная пунктирная кривая. Трудно было что-либо возразить против ее желания спрятаться, но мне не нравилось, что Карла сидит за ее спиной. Бенисия склонилась к низкому рулю, Карла прижалась к ней.
Затем она выпрямилась и оглянулась, сразу поймав мой взгляд. Она улыбнулась мне.
«Не бросай меня».
И опять скрылась за спиной Бенисии.
Кавита села позади Навина. Он лихо развернулся перед баром и строем ревущих байков и проехал мимо меня.
— А ты почему не едешь, Лин? — спросил он.
«После пожара? — подумал я. — Погибли люди. Погиб Назир». Но для Навина это был счастливый день. Он был победителем. Нельзя было осуждать его за это.
— Желаю хорошо провести время, Навин. На днях увидимся.
— Непременно.
Он включил двигатель.
— Пока, Неприглашенный! — сказала Кавита. — Интересно, что в тебе есть настолько страшное, что ты не можешь принять участие в вечеринке?
Навин ударил по газам и унесся прочь, остальные последовали за ним.
Когда тронулась с места Бенисия, Карла широко раскинула руки в стороны.
«Не бросай меня».
Обожженный, исцарапанный, избитый и посыпанный пеплом, я остался наедине с погибшими в городе, который собирались закрыть.
«Не смей бросать меня».
Я вернулся в «Амритсар» и поднялся на свой этаж, волоча ноги.
— Ты был прав, Джасвант, — сказал я, проходя мимо его стола, — мне надо принять душ.
— Я же тебе говорил! А теперь у нас нет горячей воды и весь город взбесился, так что сам виноват,
Я сел за стол, открыл свою тетрадь и записал то, что я видел в этот вечер и что я чувствовал. Мои руки были в саже, и на бумаге остались пятна. Пока правая рука описывала место преступления, левая, которой я придерживал тетрадь, оставила четкий, легко идентифицируемый отпечаток.
Страницы были испещрены черными чернильными языками пламени. Это было пламя, отраженное в глазах полисмена, желто-голубое пламя, отражавшее гору велосипедов, неоновое пламя мотоциклетных выхлопов и стальных багажников, это были царапающие мятежные искры, рассыпаемые каруселью праведной мести.
Когда уже не мог больше писать, я взял бутылку и устроил душ в тюремном стиле, не снимая одежды.
Я выпил немного, постирал грязную одежду, снимая один предмет за другим, как кожуру с фрукта, выпил еще и вымылся сам. Кожа пропахла кислятиной страха и его разнояйцевого близнеца, насилия из страха.
Чистый, высохший и обнаженный, я задернул шторы, перекрывая дорогу наступающему дню, заперся на все имеющиеся замки, разложил оружие в тех местах, где оно могло мне понадобиться, включил свою низкокачественную стереосистему, поблагодарил Господа за низкокачественную стереосистему и принялся бродить из угла в угол.
В тюрьме со временем научаешься так бродить. Это заглушает звучащий внутри тебя голос, призывающий тебя бежать.
«Не смей бросать меня».
Я шагал. Выпил еще немного. Музыка стала звучать громче — а может быть, это мне только казалось. Я запустил Боба Марли, надеясь, что волна этой музыки доставит меня к более радужному берегу. Мне хотелось увидеть улыбку Карлы, и тут до меня дошло, что у меня нет ни одной ее фотографии.
