Мудрецы опять стали совещаться, и Идрис, воспользовавшись паузой, заказал новый кальян и стал с удовлетворенным видом раскуривать его для мудрецов.
— Если доброе сердце, то и вера истинна? — предположил Винсон.
— Ты попал в точку, — ответила Карла.
Рэнделл продолжал конспектировать сказанное. Анкит время от времени помогал ему, подсказывая то, что запомнил.
— Как вам все это нравится, парни? — спросил я их.
— Словно прыгаешь с парашютом вверх, а не вниз, — ответил Рэнделл.
— Нам в партии этот ваш учитель пригодился бы, — сказал Анкит мечтательно.
— Составляется какая-то партия? По какому поводу? — оживился Дидье.
— Я имею в виду коммунистическую партию, — сухо прошептал Анкит в ответ. — Но вечером, мистер Дидье, мы организуем какую-нибудь партию у костра, если захотите.
— Отлично! — обрадовался Дидье. — О боже, святые люди опять взялись за свое.
— Должен признаться, о великий мудрец, — скромно произнес Себе-на-уме, — что я заблудился в чаще идей, порожденных твоим богатым воображением.
— Я тоже отстал по пути, учитель Идрис, — присоединился к нему Скептик, — потому что ты говоришь о духовном на языке, который отличается от обычного духовного языка.
— Все является духовным языком, достойный мыслитель, — ответил Идрис. — Просто связь между людьми может устанавливаться в разных диапазонах частот. Наш диспут происходит в одном из возможных диапазонов.
— Но разве могут существовать разные духовные языки?
— Если существует Бог и существует духовный язык для связи с Богом, то он, естественно, всегда один и тот же, только выражается по-разному.
— Даже негативно? — встрепенулся Ворчун.
— Может быть, лучше придерживаться более возвышенного духовного языка, как мы делали до сих пор, а не переходить на более низкий уровень? — вздохнул Идрис.
— Значит, ты не можешь привести примеров более низких духовных языков? — спросил Честолюбец.
— Многое в мире служит примером, — хмуро ответил Идрис.
— Тогда ты должен без труда назвать духовные языки, отличающиеся от нашего, — сказал Честолюбец.
Идрис вздохнул с терпеливым снисхождением к запальчивости более молодого коллеги.
— Ну хорошо, — согласился он. — Давайте обратимся ненадолго к низменным вещам.
Глотнув лаймового сока, он начал печальным тоном:
— Эксплуатация — язык погони за прибылью.
Ученики, для которых эта онтологическая поэзия с ритмичным перечислением была не внове, кивали в такт каждой фразе.
— Угнетение — язык тирании, — сказал Идрис.
Ученики начали бормотать фразы вслед за ним.
— Лицемерие — язык жадности, — продолжал Идрис. — Жестокость — язык силы, а фанатизм — язык страха.
Идрис остановился, чтобы перевести дыхание, и я спросил Рэнделла:
— Ты записываешь?
— Да-да.
— Насилие — язык ненависти, — произнес Идрис. — Заносчивость — язык тщеславия.
— Идрис! — воскликнули несколько учеников.
— Стойте! — отозвался Идрис, протянув руки, чтобы остановить их вмешательство. — Дорогие ученики и гости, я поощрял ваши свободные высказывания во время наших предыдущих дискуссий, но сегодня мы собрались, чтобы добиться понимания. Поэтому, пожалуйста, не выкрикивайте ничего в присутствии этих знаменитых мудрецов.
— Как скажете, учитель-джи! — неожиданно воскликнул Анкит решительным тоном и, поднявшись, приложил палец к губам, призывая всех к спокойствию.
Все успокоились.
— Вы не против, о мудрецы, если я перейду к более возвышенному духовному языку? — спросил Идрис.
— Нет, конечно, — отозвался Себе-на-уме.
— А какие будут примеры, учитель-джи? — спросил Скептик.
— Я предлагаю
— Еще один трюк! — вмешался Честолюбец. — Ты ведь приготовил все ответы заранее, разве не так?
— Конечно, — довольно усмехнулся Идрис. — И вызубрил их. А вы разве нет?
— Я опять напоминаю тебе, учитель-джи, что сегодня
— Ну ладно. — Идрис выпрямился. — Вы готовы выслушать мои ответы?
— Мы готовы, о мудрец, — ответил Себе-на-уме.
— Эмоция — язык музыки, а чувственность — язык танца.
Он помолчал, ожидая, не последует ли комментариев, затем продолжил:
— Птицы — язык неба, деревья — язык земли.
Он опять помолчал, словно прислушиваясь к чему-то.
— Мне кажется, что я умерла и попала в рай для умников, — прошептала Карла.
— Щедрость — язык любви, смирение — язык чести, преданность — язык веры.
Многие ученики Идриса видели его в трудном положении и раньше. Любя его, они невольно поддерживали его во всем, не столько желая, чтобы он победил, сколько того, чтобы он докопался до истины, а кто именно ее произнесет — не важно.
— Правда — язык доверия, — говорил Идрис, — ирония — язык совпадения.
Ученики, не смея вмешиваться, только раскачивались в такт фразам.
— Юмор — язык свободы, самопожертвование — язык покаяния.
Идрис мог бы так продолжать еще долго, но остановился, не желая тешить своего тщеславия. Чуть покраснев, он посмотрел на учеников, улыбнулся и вернулся к исходной точке:
