— Вот как? Об этом давай поподробнее.
— Мой шофер отошел всего на несколько минут, чтобы купить порцию бетеля. А когда вернулся, заметил кончик антенны под днищем и затем обнаружил бомбу. Мы позвонили в полицию, и они прислали саперов. Оказалось, что это муляж, но в приложенной записке было сказано, что следующая бомба будет настоящей. Мне удалось скрыть этот случай от прессы. У меня есть кое-какое влияние в нужных кругах, как ты знаешь.
— Смени шофера.
Он слабо хмыкнул.
— Смени шофера, — повторил я.
— Моего шофера?
— Он и есть твое слабое звено. Скорее всего, он нашел бомбу потому, что сам же ее подложил. Ему за это заплатили. Тебя хотят запугать.
— Я... ты шутишь, конечно. Он служит у меня уже три года...
— То есть он заслужил приличное выходное пособие. Избавься от него по-хорошему, без скандала.
— Но он такой преданный человек...
— Карла знает об этом случае?
— Нет. Я не хочу, чтобы она волновалась.
Настала моя очередь смеяться.
— Карла уже большая девочка. И голова ее варит что надо. Тебе не стоит скрывать от нее такие вещи.
— И все же...
— Отказываясь от ее советов, ты не используешь лучший ресурс, какой у тебя есть. Она гораздо умнее тебя. Она умнее любого из нас.
— Но...
— Расскажи ей все.
— Возможно, ты прав. Но я хочу самостоятельно справиться с этой проблемой, понимаешь? У меня хорошая служба безопасности. Но я тревожусь
— Я уже сказал тебе: дай задний ход. Оставь политику хотя бы на время. Говорят, что рыба гниет с головы. А ты и до головы не добрался, но уже порядком провонял.
— Я не отступлю, Лин. Эти фанатики потому и берут верх. Они запугивают всех подряд, заставляя людей молчать...
— Теперь прочтешь мне лекцию о политическом моменте?
Он улыбнулся, и это была первая его улыбка, которая мне почти понравилась, — по крайней мере, в ней промелькнуло что-то настоящее помимо показного оптимизма.
— Я... я думаю, мы находимся на пороге больших перемен в самом образе наших мыслей, действий и даже мечтаний. Если лучшие умы возьмут верх, если Индия станет по-настоящему современной, светской демократией с равными правами и свободами для всех, то следующий век будет «индийским веком», и мы поведем за собой весь остальной мир.
Он по глазам увидел мою скептическую реакцию. Допустим, он был прав насчет будущего Индии — в те годы примерно так же думали почти все жители Бомбея, — однако то, что он сейчас произнес, наверняка было цитатой из речи, уже не раз произнесенной им перед публикой.
— Песенка не нова, — сказал я. — То же самое сейчас можно услышать от ораторов едва ли не всех партий.
Он хотел было возразить, но я остановил его, подняв руку:
— Я не занимаюсь политикой, но я знаю, что такое дремлющая ненависть: стоит только ее разбудить, и она вопьется тебе в глотку.
— Рад, что ты это понимаешь. — Он вздохнул, оседая в кресле.
— Но я не тот человек, кому необходимо это помнить.
Он снова выпрямил спину:
— Я их не боюсь, уверяю тебя.
— Тебе подкинули бомбу, Ранджит. Ясное дело, ты боишься. И я боюсь, сидя здесь в твоем обществе. Я предпочел бы находиться от тебя подальше.
— Если я буду знать, что рядом с ней находишься ты со своими... со своими друзьями, я смогу встретить опасность со спокойным сердцем.
Я взглянул на него исподлобья, пытаясь понять, видит ли он всю иронию, заключенную в его просьбе. На всякий случай я решил кое-что ему напомнить:
— Пару недель назад твоя вечерняя газета обрушилась с гневной статьей на бомбейскую мафию. Один из моих
— Помню эту историю.
— В той же газете прошла целая серия публикаций, требовавших смертной казни еще для одного из моих друзей.
— Да, но...
— И вот сейчас ты просишь...
— Прошу тех же самых людей о защите для Карлы, все верно. Я понимаю, это можно назвать лицемерием и беспринципностью. Однако мне больше не к кому обратиться. У этих фанатиков есть свои люди повсюду. Полиция, армия, учителя, профсоюзы, госслужащие — все ими охвачено. Единственная структура, в которую не проникла зараза...
— Это мафия.
— Именно так.
Это было по-своему даже забавно. Я поднялся, взяв чехол с саблей в левую руку. Он поднялся одновременно со мной.
— Расскажи Карле все, — посоветовал я. — Все, что ты скрывал от нее об этом деле. И пусть она сама решит, оставаться ей или на время исчезнуть.
— Я... да, конечно. Так мы с тобой договорились? Насчет Карлы?
— Нет никаких договоров. И никаких «мы с тобой». Есть ты, и есть я, помнишь?
Он улыбнулся и хотел еще что-то сказать, но вместо этого вдруг порывисто меня обнял.
— Я знал, что на тебя можно положиться. Ты все сделаешь правильно, — сказал он. — Что бы ни случилось.
При объятии я едва не уткнулся носом в его шею и сразу почувствовал запах духов — женских духов, — совсем недавно впитавшийся в его рубашку. Это были дешевые духи. Не духи Карлы.
