Он приветствовал меня ухмылкой и сразу вслед за тем предупреждающе кивнул. Крутнувшись на месте, я узрел Данду в ужасающем виде: окровавленные зубы, налитые кровью глаза и струя крови, хлещущая из почти оторванного уха. А у меня, как назло, нет лосьона.
Данда весь вложился в удар, рассчитывая сбить меня с ног, однако не попал. В ответ я врезал по тому месту, где на лоскуте кожи болталась его ушная раковина. Он истошно взвизгнул — и в тот же миг на нас обрушился ливень.
Прижимая к голове ошметки уха, Данда пустился наутек; дождь раскрашивал его рубаху красным. Обернувшись, я успел заметить, как Конкэннон мощным пинком придает ускорение второму отступающему «скорпиону». С воплем тот присоединился к Данде, и оба помчались в сторону ближайшей стоянки такси.
Потоки воды вывели Ханумана из состояния грогги. Со стоном он поднялся на четвереньки, а потом, шатаясь, во весь рост — и тут понял, что остался один против нас двоих. Несколько секунд он простоял в раздумьях.
Я быстро взглянул на Конкэннона. Ольстерец ухмылялся во весь рот.
— Господи, — сказал он негромко, — пожалуйста, сделай так, чтобы этому уроду не хватило мозгов дать деру.
Но Хануман одумался и, спотыкаясь на ровном месте, припустил вдогонку за дружками.
Мой нож валялся на асфальте; ливень смывал кровь с лезвия. «Скорпионы» добежали до стоянки и втиснулись в такси, которое быстро укатило прочь. Я подобрал нож, обтер его, сложил и спрятал в чехол за спиной.
— Нефигово помахались! — сказал Конкэннон, хлопнув меня по плечу. — Теперь в самый раз догнаться косячком.
Мне было совсем не до того, но отказаться я не мог — после того, что он для меня сделал.
— О’кей.
Неподалеку от нас, под огромным развесистым деревом, находилась чайная. Я дотолкал мотоцикл до сухого места под кроной и обтер его тряпкой, предложенной хозяином заведения. Покончив с этим, я направился обратно к трассе.
— Эй, куда тебя понесло?
— Я вернусь через минуту.
— Мы только собрались культурно выпить по чашке чая, чертов австралийский варвар!
— Вернусь через минуту.
Брошенные «скорпионами» байки все так же лежали под дождем на дороге, истекая бензином и маслом. Я подобрал их и поставил на подножки у бетонного ограждения, после чего вернулся к Конкэннону. Одновременно прибыл и чай.
— Повезло тебе, что я оказался поблизости, — сказал он, отхлебывая из стакана.
— Я контролировал ситуацию.
— Ни хрена ты не контролировал! — засмеялся он.
Я посмотрел на него. Конечно, он был прав, и это следовало признать.
— Ни хрена, это факт! — рассмеялся я тоже. — Ты действительно чокнутый ирландский ублюдок. И как ты здесь очутился?
— Тут рядом мое любимое местечко, где я всегда затаривался гашишем, — сказал он, тыкая большим пальцем через плечо в направлении Кафф-Парейда. — Но на днях кто-то сбросил чувака с соседнего дома прямо на крышу этой лавчонки. И на башку Пателя, ее владельца.
— Подумать только!
— Одно утешает: вместе с Пателем придавило и местечкового барда, и я на этом чуток сэкономлю — приходилось всякий раз совать ему в зубы бумажку, чтоб он хоть ненадолго заткнулся... Я забыл, о чем мы говорили?
— Ты объяснял, что сейчас делаешь в этих местах.
— А ты небось подумал, что я за тобой слежу? Да? Ты слишком много о себе воображаешь, чувак. Я здесь просто покупаю гашиш.
— Угу.
Какое-то время прошло в молчании — неуютном молчании двух мужчин, думающих о совершенно разных вещах.
— Почему ты мне помог?
Он посмотрел на меня так, словно был искренне возмущен вопросом.
— А почему один белый человек не может помочь другому белому человеку в сраном дикарском бардаке вроде этого?
— Опять тебя заносит.
— Ладно-ладно, — сказал он, примирительно кладя руку мне на колено. — Я знаю, что у тебя мягкое сердце. Я знаю, что ты сердобольный тип. И это с понтом делает тебе честь. Ты умудряешься сострадать даже разбитым мотоциклам — да сжалится Господь над твоей черепушкой. Но тебе не по вкусу моя привычка говорить обо всем прямо и откровенно. Ты не любишь, когда туземца называют дикарем, а гомика — пидором.
— Думаю, на этом мы закончим, Конкэннон.
— Дай мне высказаться. Я понимаю, что это ранит твою чувствительную душу. Я все понимаю, поверь. И как раз
— Конкэннон...
— Погоди, я еще не закончил. Сострадание — это чертовски хитрая штука. Люди сразу чувствуют, когда оно искреннее, а когда нет. Имитировать сострадание невозможно. Уж я-то знаю. Пробовал. И все без толку. Я натурально разболелся от этих попыток. Чтобы поправиться, мне пришлось снова стать настоящим собой — то есть равнодушным сукиным сыном. Зато настоящим. Суть в том, что меня привлекает все настоящее — пусть даже дрянное, но настоящее. Пусть даже мне самому это противно. Понимаешь, о чем я?
— Ты слишком плохо меня знаешь, чтобы судить, — сказал я, встречаясь с ним взглядом.
