— Очень даже можешь, — сказал я с улыбкой, вынуждая его схватить деньги, иначе они упали бы на землю. — Это примерно та сумма, которую дал бы тебе мистер Уилсон, если бы ты провел с ним всю сегодняшнюю смену.
— М-мистер Уилсон...
— Все в порядке, я только что с ним говорил.
— Да, Линбаба. Я видел, как вы с ним входили в отель. Я стоял здесь, но не посмел к нему обратиться.
— Он не подаст на тебя жалобу.
— Не подаст? Вы уверены, Линбаба?
— Абсолютно. Он сам мне это сказал. Так что все в порядке.
Благодарный блеск темно-карих глаз Манава держался в моей памяти все то время, пока я выгонял со стоянки свой байк, а затем ехал по Марин-драйв и поднимался на Малабар-хилл.
Я остановился на самой вершине холма, откуда открывался вид на сверкающую уличными огнями широкую, во весь изгиб бухты, улыбку Марин-драйв. Сделал самокрутку с гашишем и закурил.
Вскоре рядом присел бродяга, каждый вечер забиравшийся на холм по длинной извилистой тропе, чтобы здесь переночевать. Я протянул ему косяк. Он с радостной ухмылкой затянулся, при этом не касаясь самокрутки губами, а втягивая дым через сложенную трубочкой ладонь, как через чиллум.
— Забористый! — одобрил он, выпуская дым из ноздрей. Затем умудренно покачал головой, затянулся еще раз и вернул мне косяк.
Я отдал ему остаток от куска гашиша, частично использованного на самокрутку. Остаток был немаленький. Внезапно бродяга стал очень серьезен, попеременно глядя мне в лицо и на гашиш у себя на ладони.
— Иди домой, — сказал он на хинди после долгой паузы. — Иди домой.
Так я и сделал: поехал домой под проливным дождем, поставил мотоцикл на обычном месте, засунул мокрую купюру в карман рубашки дрыхнущего сторожа и поднялся в свою квартиру.
Лизы дома не оказалось. Я стянул сырую одежду и ботинки, принял душ, поел хлеба и фруктов, выпил чашку кофе и лег на кровать лицом вверх.
Потолочный вентилятор крутился неторопливо, но с достаточной скоростью, чтобы расшевелить дуновением влажный воздух. Ливень с новой силой забарабанил по металлическому козырьку над окном спальни, стекая оттуда мимо приоткрытого окна тягучими и блестящими, как ртуть, струйками.
Я курил в темноте гашиш и ждал. Лиза объявилась в четвертом часу — я услышал, как ее каблучки отстучали ритм нетрезвой поступи на мраморном полу холла. Затем она ввалилась в комнату, с ходу швырнула сумочку на стул, но промахнулась, и та заскользила по полу. Дрыгая ногой, она сбросила расстегнутую сандалию, но с застежкой второй пришлось повозиться. Платье и нижнее белье она стягивала долго, извиваясь всем телом и мелкими шагами описывая круги по комнате, но в конце концов справилась и рухнула на постель, последним взмахом ноги отбросив в сторону трусики.
В темноте я не видел ее зрачки. Одного взгляда на них хватило бы, чтобы узнать, какую конкретно дурь она принимала. Я потянулся к лампе на тумбочке, но Лиза меня остановила:
— Не нужно света! Я хочу быть Клеопатрой!
Когда Лиза затихла, я освежил ее влажным полотенцем, а потом обтер сухим. Она перекатилась на свою сторону постели и заснула уже мертвым сном.
Я лежал рядом с ней в темноте. Дождь стих, мимо окна с писком проносились летучие мыши, перед рассветом возвращаясь в свои темные закутки. Проснувшийся сторож начал обход вокруг здания, постукивая по земле бамбуковой палкой, чтобы отогнать мародерствующих крыс. Постукивание удалилось, и в комнате наступила полная тишина, если не считать дыхания Лизы, похожего на легкий плеск волн.
Я порадовался за внезапно разбогатевших зодиакальных Джорджей, порадовался за Навина и Диву, которые все еще были вместе, хотя и без конца ругались. И я был рад, что Лиза дома и в безопасности.
Но при всем том на душе у меня было тошно. Я не знал, что нужно Лизе, но понимал, что ей нужен не я. Было время, когда я хотел быть ей нужным, чтобы она полюбила меня по-настоящему и позволила взамен полюбить ее. Иногда такое казалось мне возможным. Но желание чего-то большего было лишь свидетельством того, как мало мы имели. Мы с ней были просто близкими друзьями, которые не очень-то старались превратить эту близость в любовь.
Глаза начали слипаться, и в полусне мне привиделось лицо Ранджита — искаженное, зловещее, как маска дьявола. Я вздрогнул, пробудился и какое-то время слушал отдаленный шум прибоя и дыхание Лизы под боком, пока глаза не сомкнулись вновь.
Мы с ней спали — вместе и в то же время порознь, — пока дожди отмывали город до блеска, до гладкости стертого коленями каменного пола в тюремной исповедальне.
«Вопиющие Джорджи», как их порой называли на улицах, неожиданно сделались вопиюще богатыми. По всему южному Бомбею шли разговоры о том, как самые бестолковые и безответные из всех проживающих здесь иностранцев вдруг стали чуть ли не пупами земли; как жалкие нищеброды в одночасье обернулись ценными и уважаемыми членами общества. «Как сильны стали падшие!»[51] — шутил по сему поводу Дидье.
