– Ударился в политику? – улыбнулась она. – Хорошо. Вот, пожалуйста: тирания – это страх с человеческим лицом.
Я хмыкнул:
– Музыка – это сублимация смерти.
– Горе – это призрак сочувствия, – быстро откликнулась она.
– Черт!
– Сдаешься?
– Ни за что. Путь к любви – это любовь к пути.
– Ты уже заговорил коанами[57], – сказала она. – Цепляешься за соломинку, Шантарам? Нет проблем. Я всегда готова дать любви хороший пинок под зад. Скажем, такой: любовь – это гора, которая убивает тебя при каждом восхождении.
– Мужество…
– Это слишком общее определение. Мужество присуще любому человеку, мужчине или женщине, который не сдается перед трудностями, а таких людей подавляющее большинство. Оставим мужество в покое.
– Тогда счастье…
– Счастье – это гиперактивное дитя довольства.
– А правосудие…
– Правосудие, так же как любовь или власть, измеряется числом прощений.
– Война…
– Все войны ведутся против культуры, а все культуры выношены в телах женщин.
– Жизнь…
– Если ты живешь не ради чего-то, ты умираешь ни за что! – выпалила она, тыкая указательным пальцем мне в грудь.
– Проклятье!
– А это как понять?
– Проклятье… ты стала… лучше…
– То есть я выиграла?
– Ты стала… намного лучше.
– И я выиграла, да? Потому что я могу продолжать в том же духе весь день.
Утверждение прозвучало серьезно, и при этом глаза ее вспыхнули хищным тигриным огнем.
– Я тебя люблю, – сказал я.
Она отвернулась и вновь заговорила после паузы, глядя в огонь:
– Ты так и не ответил на мой вопрос: что ты здесь делаешь?
Мы разговаривали шепотом, чтобы не разбудить остальных. Небо было темным, но на облачном горизонте уже появилась полоска цвета опавших листьев, предвещая рассвет.
– Погоди-ка, – сказал я, только теперь понимая, к чему она клонит. – Так ты думаешь, что я приехал сюда из-за тебя? Думаешь, я подстроил нашу встречу?
– А ты не подстраивал?
– А ты бы этого хотела?
Она повернулась в полупрофиль, глядя на меня левым глазом – теплым с грустинкой, – словно изучала карту. Красно-желтые отблески костра играли тенями, одухотворяя ее черты надеждой и верой, – огонь проделывает это с каждым человеческим лицом, ибо все мы дети огня.
Я отвел взгляд.
– Я понятия не имел, что ты здесь, – сказал я. – Меня сюда Абдулла притащил.
Она тихо засмеялась. Что было в этом смехе: разочарование или облегчение? Я не смог понять.
– А как насчет тебя? – спросил я, подбрасывая в огонь еще несколько веточек. – Ты не могла настолько увлечься религией. Скажи мне, что это не так.
– Я привезла Идрису гашиш, – сказала она. – Он любит кашмирский.
Теперь уже смеялся я.
– И как долго продолжаются эти поставки?
– Около года.
Карла задумчиво смотрела на дальний лес, над которым занималась заря.
– Какой он, этот Идрис?
Она вновь повернулась ко мне:
– Он… настоящий. Скоро ты сам в этом убедишься.
– А как с ним познакомилась ты?
– В первый раз я сюда прибыла не для знакомства с ним. Я приезжала повидаться с Халедом и от него узнала, что здесь живет Идрис.
– Халед? Какой Халед?
– Твой Халед, – сказала она тихо. – Наш Халед.
– Так он жив?!
– Как ты и я.
– Невероятно! И он сейчас здесь?!
– Я многое отдала бы за то, чтобы Халед сейчас был здесь. Нет, он живет в ашраме[58] тут неподалеку, в долине.
Суровый и бескомпромиссный палестинец был членом совета мафии при Кадербхае. Он вместе с нами участвовал в афганской экспедиции, во время которой был вынужден убить своего близкого друга, подвергавшего опасности всех нас, после чего ушел один и без оружия в снежную мглу.
Я был с ним очень дружен, однако ничего не знал о возвращении Халеда в Бомбей, как не знал и о наличии ашрама практически в черте города.
– В этих краях есть ашрам?
– Да, – вздохнула она и как будто поскучнела.
– И какого типа ашрам?
– Очень даже прибыльного типа, – сказала она. – Кухня там великолепная, надо отдать им должное. Медитация, йога, массаж, ароматерапия, духовные песнопения по нескольку раз в день. Словом, живут припеваючи, не ведая уныния.
– И это здесь рядом, у подножия горы?
– В самом начале долины у западного склона. – Она сморщилась, пытаясь подавить зевок. – Абдулла часто его навещает. Разве он тебе не говорил?
Во мне шевельнулось неприятное чувство. Безусловно, я был рад узнать, что Халед жив и здоров, но доверие друга, которым я так дорожил, вдруг оказалось под вопросом – и сердце мое сжалось.
– Это не похоже на правду.
– Правда бывает двух видов, – усмехнулась Карла. – Та, которая похожа на себя, и та, которая есть на самом деле.
– Не начинай снова!
– Извини, – сказала она. – Запрещенный прием. Не смогла удержаться.
Внезапно я разозлился. Возможно, это было вызвано обидой – ощущением, что меня предали. А может, это был давно назревавший крик души, который наконец-то пробил защитную пелену, создаваемую ее «добрым» глазом.
– Ты любишь Ранджита? – выпалил я.
Она повернула голову и посмотрела на меня в упор обоими глазами, теплым и холодным.
– Было время, когда я им
– Ну а мною ты не восхищаешься, так?
– Почему ты об этом спрашиваешь?
– А ты боишься сказать мне, что думаешь?
