Наше путешествие продолжалось. Блуждание в темноте выматывало сильнее обычного, и к концу второго большого отрезка пути мне уже казалось, что эта пытка никогда не закончится. Мы словно шли из ниоткуда в никуда. Слева, справа, позади и в обозримом пространстве перед глазами — всюду стояла кромешная тьма, которая сквозила безнадёжностью и тревогой.
И это ещё не считая извечного холода. Иногда казалось, что температура чуть повышается, но ощущение это было скорее обманчивым и недолгим. Вскоре изморозь вновь добиралась до костей, продирала насквозь, обволакивала ледяным панцирем. Хуже всего приходилось солдатам, которые обязаны были освещать путь с помощью факелов, а держать на вытянутой руке увесистую дубину — непростое занятие даже в благоприятных климатических условиях.
Я чувствовала, что напряжение в отряде нарастает. Преодолевая километр за километром, мы даже не могли понять, приближаемся ли хоть немного к цели. Не было никакого «света на горизонте», не было хотя бы осколка той надежды, которой грезят путники в тяжёлом странствии. Наверное, нечто подобное испытывают моряки в открытом море. Но там хотя бы есть море и небо, и свет солнца, и мерцание луны. У нас же не было ничего. Абсолютно ничего.
Приходилось доверяться лишь указаниям главнокомандующего. Не знаю, как именно он ориентировался. Я не заметила у него ни компаса, ни каких-либо иных приспособлений для ориентации в пространстве. Однако по уверенному тону Рэагана можно было сделать вывод, что он не сомневается в своих навыках. И я тоже предпочла доверять ему.
На вторую ночь я также проспала без всяких видений. Должно быть, тотальная усталость не позволила даже самому могущественному демону попасть в мои сны. Потому что даже на обычные сны сил уже не хватало.
Утром (если это, конечно, можно было назвать утром) меня разбудил Арас. Я удивилась, обнаружив его в своём шатре. Он сидел у моей кровати и выглядел таким же усталым, как и все мы.
— Уже выдвигаемся? — спросила я, совсем не желая немедленно покидать постель.
— Да. Скоро, — ответил правитель. — Еда уже почти готова. Как только подкрепимся, снова отправимся в путь.
— Хорошо, — мне пришлось всё-таки встать. Правитель не спешил уходить, но и не заводит нового разговора. Тогда я решилась спросить: — Вас что-то тревожит, милорд?
— Да, — к моему удивлению, не стал лукавить Арас. — Меня беспокоит твоё самочувствие?
— Благодарю. Но я чувствую себя хорошо. Насколько можно чувствовать себя хорошо в нынешних условиях, — добавила тише и с улыбкой.
Хранитель понял мой намёк и улыбнулся в ответ:
— Меня восхищает твоя стойкость, Адалена. Далеко не каждая женщина способна на такое.
— О, вы плохо знаете женщин, милорд! — засмеялась я и тут же притихла, испугавшись, что сболтнула лишнего и не стоило так подтрунивать над первым лицом всей Империи. — Простите, я лишь хотела сказать, что на самом деле женщины подчас проявляют себя нисколько не слабее мужчин.
— Правда? — удивился Арас, но хотя бы обиды или недовольства я в нём не заметила. — И много ты таких женщин знаешь?
— Ну…
Конечно, я знала многих таких женщин. В прошлой своей жизни. И знакомых мне, и незнакомых. Но, увы, поведать об этом правителю не могла.
Однако мне всё-таки удалось выйти из положения:
— Любая мать, выносившая и родившая дитя, в каком-то смысле воин.
— Неужели? В каком же это смысле? — засомневался милорд.
— В таком, женщина проходит через непростое испытание все девять месяцев, пока ребёнок растёт в её теле. Испытывает боли, перемены настроения, беспокойство. Она может чувствовать себя плохо и физически, и душевно. И обязана всё это спокойно терпеть. Да и сам момент родов очень тяжёлый. Иногда женщины даже погибают из-за этого.
— Всё это верно, — задумчиво ответил Арас. — Но ведь это естественная часть жизни женщины. Так устроена природа.
— В таком случае можно сказать, что война — естественная часть жизни мужчины. Разве нет?
— Пожалуй, — осторожно согласился он.
— Но разве вы не считаете войну испытанием?
— Да, наверное, — снова подтвердил моё предположение Хранитель.
— Но война заканчивается, — продолжала я свою аналогию. — Мужчина возвращается к мирной жизни. А мать навсегда остаётся матерью и обязана заботиться о своём ребёнке.
— Дети тоже вырастают, — возразил мой собеседник.
— Только не для матери. Женщина всегда воспринимает своё чадо неотъемлемой частью жизни. И это испытание не заканчивается никогда.
Арас взглянул на меня каким-то совершенно незнакомым мне прежде взором. Уже неоднократно я изучала его взгляд и часто находила в нём новые нюансы. Но именно сейчас мне никак не удавалось даже приблизительно понять, о чём он думает.
— Ты очень интересно рассуждаешь, Адалена, — сказал Хранитель. — Словно прожила не одну жизнь и тебе знакомо и известно то, чего другие узнать не в силах.
— Ну, что вы, милорд, — я потупилась от неловкости. — Если и было у меня несколько жизней, то половина из них — ваша заслуга. А рассуждения мои абсолютно обычны.
— А я считаю, что совсем не обычны.