– Где ты? Нам надо встретиться… поговорить. Эрика уже меня не выдерживает.
Она промолчала и посмотрела на дом. Желтый шелушащийся фасад, ограждение балкона обвалилось, часть крыши тоже. Вилла когда-то была красивой, индивидуальный архитектурный проект, три этажа с видом на озеро Ульвсунда. Наверняка больше десяти комнат. И подвал. А что сзади? Отсюда не видно. Гараж? Хозяйственные постройки?
– Эва! Ты слышишь меня?
– Я слышу.
– А что, собственно, делает полиция? Сутки от них ничего не слышно. Плевать им на нас… Но этого нельзя допускать! Ты должно подключить все твои контакты. Я схожу с ума от бездействия. И Арвид… он же ничего не понимает, что мне сказать Арвиду?
Ула сломался. Если что-то случится, он никогда не поднимется. Да и она тоже.
Она краем глаза уловила какое-то движение на дороге, у поворота. Наверняка Йорма. Нет… это не его машина. Маленький автомобиль остановился в пятидесяти метрах от виллы. Из него вышла женщина в серой кофте и подозрительно осмотрелась.
– Я должна повесить трубку, – сказала Эва почему-то шепотом. – Позвоню позже. У меня дела. Успокойся. Пробьемся.
Он приближался к границе Гаити. Дорога была проложена в джунглях, хотя тут и там виднелись большие поляны – табачные плантации. Ни людей, ни машин. Вспугнутые бабочки незнакомых расцветок вспархивали из канав.
Данни включил радио. Передача из Порт-о-Пренса. Прием неважный, с потрескиваниями, как в годы его детства. Он покрутил тюнер и нашел музыкальный канал – сальса и ямайский регги вперемешку. На другом – ток-шоу, женщина-ведущая говорила на французском с таким чудовищным креольским акцентом, что он почти ничего не понял. На доминиканском канале в другом конце шкалы
Дорога забиралась все выше в предгорья. С криками пролетела стая попугаев. Земля разрезана ручьями и ручейками, дорога размокла, и грязь то и дело залепляла ветровое стекло. На крутом левом повороте «лендровер» занесло на глине, и Данни не смог его остановить – джип так и шел юзом, пока на выходе из поворота его не вынесло на обочину.
И тут же он увидел нечто вроде алтаря. На белом полотенце в луже крови лежала отрубленная змеиная голова. Рядом – бутылка рома, распятие и подсвечник с красными стеариновыми свечами. К стволу дерева прибиты башмаки.
Он ехал еще час с черепашьей скоростью – дорога становилась все уже и все хуже. Глиняная каша, даже полноприводный «ленди» то и дело начинал буксовать. Внезапно джунгли расступились, и он выехал на более или менее открытое место.
По обе стороны дороги – совершенно заросшая плантация сахарного тростника. Покосившиеся жестяные хижины с вывесками на французском и испанском. Еще какие-то строения, тростниковые мельницы, бетонное строение – скорее всего, для рафинации сахара. Маленькие жилые домики из жести и бамбука, с верандами. И один дом побольше, в колониальном стиле, в окружении пальм. Несколько одичавших собак с лаем носились по плантации.
Не успел Данни выключить зажигание, зажужжал мобильник. Покрытие совсем скверное, он еле-еле различал голос Клингберга.
– Приехали! В большом доме для тебя приготовлена комната.
В большом, как назвал его Клингберг, доме никто не жил уже много лет. Окна забиты, мебель покрыта заплесневелыми простынями. На полу – толстый слой пыли.
Электричества нет. В кухне – пустые калебасы для воды. На полу крысиный помет.
Он прошел в библиотеку – полки до потолка уставлены переплетенными в телячью кожу книгами. Названия на испанском и французском. На противоположной стене – что-то вроде картинной галереи. Портреты хозяев плантации в хронологическом порядке. Самый старый – суровый плантатор в шляпе с плюмажем и с белой глиняной трубкой, семнадцатый век, не позже. А самый последний в ряду – Густав Клингберг. На нем серый костюм в тонкую светлую полоску, у ноги – бладхаунд.
Катц поднялся на второй этаж и сразу нашел предназначенную ему комнату. На столике – бутылка минеральной воды. Кровать с балдахином, неуклюжая мебель красного дерева. За балконной дверью – терраса с видом на давно заболоченный бассейн.
За весь день он не видел ни единого человека. Бесцельно бродил по заброшенной плантации. Нетрудно догадаться, что когда-то она принадлежала семье Клингберг. Тростниковые мельницы, похоже, не работали уже много лет. Из мастерских вывезено всё – и машины, и инвентарь.
