– В таком случае ей должно быть известно, что без надлежащей атрибуции эти миниатюры вряд ли вырастут в цене.
– По правде говоря, бабушка и не собирается их выгодно перепродавать. И потом, для Изабо предпочтительнее, если ни одна живая душа не узнает, кто они такие.
Услышав очередную странную фразу, Фиби наморщила лоб. Получается, бабушка Маркуса знала, кто изображен на миниатюрах, однако не хотела, чтобы об этом узнали другие.
– Приятно иметь дело с вами, Фиби, даже если нам пришлось стоять. В этот раз. – Маркус обворожительно улыбнулся ей и спросил: – Вы не возражаете, что я называю вас просто Фиби?
Фиби даже очень возражала. От отчаяния у нее зачесался затылок. Инстинктивным движением она откинула назад свои черные волосы, почти достигавшие плеч. Глаза Маркуса беззастенчиво разглядывали ее круглые плечи. Фиби так и не ответила на его вопрос. Тогда Маркус закрыл шкатулку, сунул себе под мышку и отошел.
– С удовольствием пригласил бы вас на ужин, – дружеским тоном произнес он, словно не замечая, что не вызывает у Фиби никакого интереса. – Мы бы отпраздновали богатство, свалившееся на голову четы Тавернер, а также внушительные комиссионные, которые вы получите на пару с Сильвией.
Сильвия? Делиться с ней комиссионными? Фиби разинула рот от удивления. Шансы, что начальница поделится с ней вознаграждением, были меньше нуля. Видимо, Маркус уловил ее сомнения. Он перестал улыбаться.
– Таковы условия сделки. Моя бабушка ни за что не согласится их менять… Ну что, отправимся ужинать? – спросил он, и в голосе появилось прежнее нетерпение.
– Я не хожу с незнакомыми мужчинами, да еще в столь позднее время.
– Тогда завтра я приглашаю вас на ланч, после которого приглашу на обед. После этого я уже не буду для вас незнакомым мужчиной.
– Вы все равно останетесь странным, – пробормотала Фиби. – И на ланч я не хожу. Ем на рабочем месте. – Она смущенно отвела глаза. Неужели первую фразу она произнесла вслух?
– Раньше не ходили. А я изменю вашу традицию, – сказал Маркус, снова улыбаясь во весь рот.
Фиби стало не по себе. Она действительно произнесла первую фразу вслух!
– И не волнуйтесь, мы не уйдем далеко от вашего офиса.
– Почему не уйдем? – выпалила Фиби.
Никак он подумал, что она его боится или не сможет поспевать за его шагами? Боже, как же она ненавидела свой маленький рост!
– Я просто хотел, чтобы вы снова надели эти туфли и не боялись сломать себе шею, – с детской непосредственностью пояснил Маркус. Он окинул взглядом ее туфли, затем взгляд переместился выше, к лодыжке и изгибу ее икр. – Мне они нравятся.
Что этот человек о себе думает? Манеры – как у богатого повесы XVIII века. Фиби направилась к двери. Ей нравился решительный стук ее каблуков. Фиби нажала кнопку и демонстративно распахнула дверь. Маркус одобрительно цокнул языком:
– Мне не следовало проявлять такую настырность. Бабушке такое поведение не нравится, как не нравится, когда ее вынуждают выходить из игры. Но должен вам кое-что сказать, Фиби. – Маркус наклонился почти к самому ее уху, понизив голос до шепота. – В отличие от мужчин, которые пригласили бы вас на ужин, а затем отправились бы к вам домой для продолжения, ваше благопристойное поведение и изысканные манеры меня ничуть не отпугивают. Совсем наоборот. Я уже представляю, какой вы будете, когда все эти ледяные преграды растают.
Фиби тихо вскрикнула.
Маркус взял ее за руку и, глядя ей в глаза, прикоснулся губами к ее губам:
– До завтра. И хорошенько закройте за мной дверь. Я и так доставил вам бед.
С этими словами доктор Уитмор вышел из офиса, на прощание подарил Фиби еще одну лучезарную улыбку, после чего повернулся и исчез в коридоре.
Фиби было не унять дрожь в руке. Этот человек… этот странный человек, лишенный каких-либо представлений об этикете… этот человек с пронзительными синими глазами поцеловал ее прямо на рабочем месте, не спрашивая разрешения.
А она не дала ему пощечину. Ведь именно так должны реагировать благовоспитанные дочери дипломатов в ответ на бесцеремонные мужские притязания, будь то дома или за границей. Последнее средство, к которому она не прибегла.
Это не Маркус доставил ей бед. Это она сама попала в беду.
– Даже не знаю, Благочестивая Олсоп, стоило ли звать тебя. – Сюзанна вытирала руки о передник, беспокойно поглядывая на меня. – Я же едва не отослала ее домой. Если бы я…
– Однако ты этого не сделала, Сюзанна.
Благочестивая Олсоп была такой старой и тощей, что ее руки казались костями, обтянутыми кожей. Но при столь тщедушном теле она, как ни странно, обладала довольно зычным голосом, а в глазах светился ум. Наверное, ей перевалило за восемьдесят, однако никто не осмелился бы назвать ее дряхлой старухой.
