– Je suis désolé[41], – срывающимся голосом произнес он. – Я очень виноват.
– Я тебя уже простил. Теперь и ты отринь случившееся. – Филипп разжал руки. – Диана, подойди к нему. Но будь осторожна: он еще не до конца пришел в себя.
Не слушая Филиппа, я стремительно бросилась к Мэтью. Он обнял меня и зарылся лицом в мой плащ, будто мой запах давал ему жизненные силы. Пьер тоже подошел к хозяину; его рука уже зажила. Руки Мэтью были липкими от крови. Пьер протянул ему тряпку. Свирепый взгляд Мэтью не позволял Пьеру подойти совсем близко. Белая тряпка подрагивала в пальцах слуги, похожая на флаг капитуляции. Филипп отошел на несколько шагов. Глаза Мэтью метнулись вслед за ним.
– Это твой отец. А это Пьер, – сказала я, беря лицо Мэтью в свои ладони.
Постепенно его зрачки сузились. Вначале вокруг них появились темно-зеленые кольца, затем серые полоски и наконец цвет радужной оболочки стал привычным серо-зеленым.
– Боже мой! – прошептал потрясенный Мэтью. Он осторожно высвободил лицо из моих рук. – Уже не помню, когда я до такой степени терял самообладание.
– Ты ослаб, Мэтью, и бешенство крови находится у самой поверхности. Если бы Конгрегация обвинила тебя за отношения с Дианой, а ты ответил бы подобным образом, то проиграл бы. Нельзя допустить хотя бы малейшие сомнения относительно ее принадлежности к семье де Клермон.
Филипп большим пальцем расцарапал себе нижнюю десну. Из ранки потекла темно-пурпурная кровь.
– Подойди сюда, дитя мое, – велел он мне.
– Филипп! – Ошеломленный Мэтью вцепился в меня, не желая отпускать. – Ты же никогда…
– Слово «никогда» лишь означает очень долгое время. Маттаиос, не пытайся делать вид, будто знаешь обо мне больше, чем есть на самом деле. – Филипп стал серьезным. – Диана, тебе нечего бояться.
Я посмотрела на Мэтью. Мне очень не хотелось, чтобы неведомая затея Филиппа вызвала у него новый приступ бешенства.
– Иди к нему, – сказал Мэтью, разжав руки.
Все, кто находился на чердаке, замерли.
–
Как и всякое строение, сенной сарай имел углы. От слов Филиппа в них появились сверкающие нити, но теперь, помимо янтарных и голубых, там были еще золотистые и зеленые. Прежние нити начали негромко протестовать. Ведь у меня уже была семья, оставшаяся в другом времени и ожидавшая моего возвращения. Но одобрительный гул, доносящийся с чердака, заглушил эти возражения. Филипп поднял голову. Казалось, он впервые заметил присутствие зрителей.
– А вам вот что скажу: у мадам есть враги. Кто из вас готов встать на ее защиту, когда милорда почему-либо не будет рядом?
Те из слуг, кто более или менее знал английский, переводили вопросы Филиппа остальным.
– Mais il est debout[42], – возразил Тома, указывая на Мэтью.
Увидев, что Мэтью, невзирая на раненую ногу, ухитряется стоять, Филипп тут же опрокинул сына на спину.
– Кто встанет на защиту мадам? – повторил вопрос Филипп.
Его сапог придавливал шею Мэтью, удерживая от поползновений встать.
– Je vais[43], – первой сказала Катрин, моя служанка-демоница.
– Et moi[44], – подхватила Жанна, которая, хотя и была старшей сестрой, послушно следовала за младшей.
Едва сестры высказали свою готовность защищать меня, о том же заявили Тома с Этьеном, затем кузнец и Шеф. Тот появился на чердаке с корзиной сушеных бобов. Стоило ему взглянуть на подчиненных, как они забормотали слова согласия.
– Враги мадам явятся без предупреждения, и потому вы все должны быть готовы. Катрин и Жанна отвлекут их внимание. Тома им что-нибудь соврет. – (Взрослые беззлобно засмеялись.) – А ты, Этьен, побежишь звать на помощь. Желательно – самого милорда. Ты знаешь, что́ делать, – заключил Филипп, сурово взглянув на сына.
– Тогда что делать мне? – спросила я.
– Думать, как думала сегодня. Думать и оставаться в живых. – Филипп громко хлопнул в ладоши. – На сегодня развлечения окончены. Возвращайтесь на работу.
Добродушно ворча, слуги покидали чердак, возвращаясь к оставленным занятиям. Едва заметным кивком Филипп выпроводил из сарая Алена и Пьера. Потом ушел сам, на ходу снимая рубашку. К моему удивлению, через пару минут Филипп вернулся. Его рубашка превратилась в сверток, который он бросил к моим ногам. Внутри оказался большой ком снега.
– Приложишь к его ране на ноге, – велел мне Филипп. – И вторую не забудь. На бедре. Оказалась глубже, чем я думал. Я еще и почку задел. Тоже посмотришь.
