Местность, на которой должна была состояться, по словам царя, «охотничья потеха», находилась неподалеку от Москвы, в Сокольничих лесах. Им оказалась обширная лесная прогалина, усеянная кустарником. Как объяснил иностранцам Афанасий Пуговка, место было весьма удобно для размножения зайцев; здесь словно в каком-нибудь зверинце плодилось их великое множество. Никто не смел в этих местах охотиться на зайцев или рубить кустарник под страхом жестокого наказания.
Великий князь держал множество зайцев еще и в специальных звериных загонах, а также в других местах. Когда ему хотелось насладиться этой забавой, а год на зайцев выдавался неурожайным, он приказывал привозить их из иных заповедников. По мнению Иоанна Васильевича, чем большее количество зайцев он поймает, тем больше это доставит ему удовольствия и чести.
Но особенно поразили Фернана Пинто охотничьи псы московитов. Таких зверей он еще не видывал, хотя и объездил полмира. Они были немного похожи на итальянских молоссов[55]— такие же крупные, мордатые, с массивными челюстями. Русские называли их меделянскими собаками. Только эти меделяны были еще больших размеров, чем молоссы; фидалго прикинул на глаз, что высотой они никак не меньше четырех футов. А широкие груди и рельефные мышцы подсказывали ему, что такой пес может в одиночку справиться не только с волком, но и с медведем.
Кроме меделянов многочисленные псари держали на поводках и собак другой породы — борзых. Одни называли их коуци, другие куртци, но Фернану Пинто это было неважно. Он любовался красотой борзых — высоких, поджарых, с длинной ухоженной шерстью и пушистыми ушами; они не бежали, а, казалось, летели над землей. Стремительный бег коуци завораживал. Каждому из испанцев вручили поводки от двух борзых, но Фернану Пинто и Антонио де Фариа такая охота была в новинку, и они чувствовали себя не в своей тарелке. Псари им объяснили, что героем дня считается тот, чья собака затравила больше зайцев. Однако испанцы не очень надеялись на успех.
Поначалу в дело вступили меделянские собаки и загонщики. Их было человек сто, все в черных и желтых ормяках[56]. Князь что-то сказал боярину, ведающему охотой, и тот во весь опор поскакал к другим охотникам. Они громко закричали все в один голос «Гуй, гуй!» и спустили меделянских собак. Раздался многоголосый лай, а за ним и крики загонщиков. Они стучали палкой о палку, свистели, дудели и вообще поднимали невообразимый шум, мигом нарушивший сонный покой лесного царства.
Верно говорится, что везет глупцам и начинающим. Так случилось и с Фернаном Пинто — первый заяц выскочил неподалеку от него. Фидалго так растерялся, что не спустил из поводка собак, а просто выронил его из рук. Борзые сорвались с места словно вихрь. Кто-то из бояр тоже последовал его примеру, но коуци Пинто оказались проворней. Заяц тонко закричал — и все было кончено. Охотники приветствовали его успех криками и рукоплесканиями, а один из них — он находился ближе всех — сказал:
— Молодца, гишпанец! За первую удачу жди подарок от великого князя!
Зайцев затравили великое множество. Испанцы тоже вошли в раж, а их борзые оказались не хуже, чем у других. Специальные слуги записывали, у кого сколько зайцев на счету, но великий князь опередил всех. Может, потому, что псы у него были просто великолепными — и по стати, и по скорости бега.
Некоторые бояре, из молодых, кичась перед царем своей удалью, использовали для охоты арапник — ременный кнут длиной около трех футов с кистью конских волос на конце. Кнутовище арапника было длиной чуть менее двух футов с петлей на конце, чтобы можно надеть на руку. В кнут была вделана свинчатка, которой охотник мог пришибить не только зайца, но и лису, и даже волка.
Фернан Пинто так увлекся, что постепенно начал отдаляться от общей группы охотников. Самые хитрые зайцы, несмотря на испуг, начали вырываться из окружения через фланги, минуя загонщиков, и фидалго это заприметил. Он послал свою лошадку в галоп, и вскоре в его седельной тороке уже висели семь зайцев.
Старый заяц долго не покидал своей лежки. Она была под кустом, в глубокой норе. Он немало видывал на своем веку облавных охот, и они сделали его мудрым и предусмотрительным. Заяц хорошо слышал шум, поднятый загонщиками, ему очень хотелось, как и его сородичам, поддаться многовековому инстинкту и сорваться с места, а потом бежать, бежать подальше от этого гвалта, надеясь на быстроту своих ног. Но опыт и приближающаяся старость, которая не добавляет прыти, цепко удерживали зайца в лежке.
