Затем произошло то, о чем Алексей слышал, но никогда этим байкам не верил, а вот сейчас сам попал в такой переплет.
Время для него остановилось, вернее почти остановилось. Он ясно видел округлившиеся от ужаса глаза Пашко, его распахнутый в крике рот и стальной глаз пистолета, направленный ему в грудь. Из его жерла повалил дым, и за ним медленно и как-то нехотя поползла пуля. Вся какая-то грязная, с неровными краями, в каких-то царапинах. Пуля медленно, как бы нехотя, вышла из пистолетного дула и направилась в его сторону.
«И эту мерзость он хочет вогнать в меня?! Да я только вчера одел все чистое, хоть бы почистил ее, что ли, сволочь запорожская», – пронеслось в его мозгу.
А тело само, без приказа и согласования с мозгами, которые были заняты видом пули, стало уходить с линии огня, разворачиваясь против часовой стрелки. Пуля тем не менее все же пробила белую чистую рубашку Алексея и, раскаленным шилом пройдя сквозь кожу груди, продолжила полет, войдя в бочонок с порохом, стоявший в дальнем углу, рядом с дюжиной таких же.
Далее все завертелось в смертельной карусели: огненный шквал моментом поднял тело князя, и он с ужасом почувствовал, как его душа отлетает от бренного тела, которое, описав дугу, упало рядом с кустом колючего полевого терна, растущего неподалеку от воронки, образовавшейся на месте порохового склада.
Кучи земли и песка, поднятые взрывом, накрыли горящую тушку князя, и огонь, пожирающий остатки одежды, погас. Тем же взрывом убило троих запорожцев и перевернуло ближайшую пушку.
Смотреть на себя со стороны было необычно, но страха не было вовсе. Впрочем, это длилось недолго, по той простой причине, что земля с копошившимися на ней людьми-букашками стала стремительно удаляться, и он почувствовал, что его неумолимо затягивает в гигантский водоворот.
А дальше свет исчез вместе с чувствами и ощущениями. Все – темнота и тишина накрыли его плотным черным покрывалом. Он умер.
Он находился в просторной светлой комнате. Окон не было, просто свет струился из стен, потолка и самого пола. Было ощущение, что сама комната светится мягким приятным светом. Тишина!
За большим, белого цвета столом, выполненным в виде гигантского полумесяца, сидели пятеро человек. В центре, в удобном кресле с высоким подголовником, расположился не молодой, но и не старый мужчина в белой облегающей тунике. С небольшим, вероятно, золотым венком на голове. Седые волосы были коротко подстрижены, парика не было вовсе.
По правую от него сторону, в таком же одеянии, расположилось двое мужчин, немолодые, примерно лет пятидесяти. По левую сторону – две женщины такого же возраста, в ниспадающих до пят туниках приятного для глаз белого цвета.
Председательствующий оторвал взгляд от увесистого фолианта, лежащего перед ним, и жестом руки подозвал мужчину, стоящего за его спиной.
– Я бы хотел знать, любезнейший! – в голосе председательствующего было столько иронии и яда, что можно было бы, пожалуй, перетравить с десяток гадюк. – Вот вы, прежде чем положить мне на стол мною же написанный труд, сами-то его удосужились прочитать?
– Но я…
– За последние пятьдесят лет это уже третий, вы меня слышите, третий случай вашего разгильдяйства. Я не намерен этого больше терпеть, – отодвинув в сторону фолиант, мужчина встал, не спеша сунул руку в складки мантии и извлек на свет небольшой круглой формы предмет. Крышечка раскрылась.
– Так, уже время обеда, господа. Не знаю, как вы, а я не хочу портить себе настроение и пропускать столь нужное и приятное мероприятие.
– Я прошу прощения, – тихонько взвыл чиновник «канцелярии», допустивший ляп, вызвавший недовольство начальства, – что же мне делать с ним, – кивок головы в сторону новоприбывшего.
Насмешливая улыбка на губах пожилого господина явно говорила, что он доволен разносом и провинившийся чиновник надолго запомнит «урок».
– Там, – он посчитал уместным ткнуть указательным пальцем в фолиант, – все прописано мною лично. Не сочтите за труд почитать, – он неспешно направился к выходу в окружении остальных четверых, которые не проронили ни слова, но их взгляды ясно говорили об их мнении относительно умственных способностей шестого.
Что было дальше? Да, собственно, ничего. Турчинову энергичным жестом руки предложили пройти в открывшуюся дверь и мягко пнули. А дальше полет, но уже вниз по светлому туннелю, в полном одиночестве. Впрочем, это продолжалось недолго, или долго, он не помнил, сознание отключилось вместе с чувствами.
– Князь! Татары!
Как ни гнал Матвеев свой отряд, как ни торопил, но обоз и пушки железными гирями висели на нем. Бросить нельзя, а погибать не хочется.
Подгонять, впрочем, никого особенно и не требовалось, все – от пятидесятников до ездовых – хорошо понимали, что вся надежда была на быстроту движения и помощь основных сил, до которых оставалось еще не меньше пятидесяти верст.
