Повитуха поднесла к губам Катрины Петерсон стакан с обезболивающим. Содержимое было выпито небольшими глотками. Тело расслабилось, из глаз ушли ужас и боль. Женщина поняла, что ее не бросят, за ее жизнь будут бороться, и ей стало не так страшно и одиноко.
Боковым зрением Даша опять увидела «подругу».
«Ты опять, хочешь ее забрать у меня?»
«Ну, ты же уже взяла одну жизнь».
«Нет, еще не взяла, но возьму, если отдашь».
«Так он жив!»
«А ты разве не видишь?!» – удивилась Смерть.
«Дура! Какая же я дура, поверила идиотке», – мысленно обругала себя княжна, проникая своим Даром глубже в тело роженицы.
На фоне сплошного красного пятна слабо мерцало зеленое пятнышко. Ребенок был жив. Пока жив.
Если вам говорят, что новорожденные дети ничего не соображают, знайте – это все вранье. Все они прекрасно понимают и рождаются уже со своим собственным характером, и даже находясь в утробе матери все слышат и все понимают.
Вот и сейчас малышу просто не хотелось покидать уютного, теплого, такого родного гнездышка и выходить в этот холодный, злой, наполненный криком и воплями мир. И он просто забрался поглубже в тело матери, а вот то, что пуповина захлестнула шейку и без малого не задушила его, это просто случайность. Хотелось же, как лучше, а получилось вот так.
Родить ребенка Катрин не могла, просто не было сил, поэтому Даша стала незаметно для повитухи – бабушка отодвинула ее плечом, закрывая пространство – подпитывать ее своей силой. Лицо роженицы порозовело, малыш тоже получил свою долю.
При родах главное – это руки врача, а они у Даши были идеальны. Сильные, гибкие, ловкие пальцы и небольшие узкие ладони.
Внимательно осмотрев родовой канал, Даша вошла в женщину, руки уверенно скользнули внутрь.
Так, неправильное положение плода. Малыш смог бы и сам повернуться, но пуповина, захлестнув ножку, мешала этому. Осторожно подцепив ее кончиком короткого ноготка, Даша сумела отодвинуть ее в сторону.
Повернув плод в нужном направлении, она смогла легко освободить шейку ребенка от петли пуповины. Малыш, получив силы от девушки, сам уже понял, что находиться в гнездышке ему вовсе не хочется, и уже самостоятельно рвался к выходу в новый мир, да и Катрин активно ему в этом помогала.
– Тужься, тужься, еще, – княгиня, забыв голландский, по-русски, с матерком благословляла Катрин, и она все отлично понимала.
– А-а-а… А!!! – вопль вполне нормальный, человеческий. И на руки княжны выскользнул ребенок. Весь в слизи. Но живой.
Шлепок по попке – и крик новой жизни огласил комнату. На глазах повитухи были слезы, когда ей передали на руки орущего младенца.
Роды еще не закончились, по крайней мере для матери. Нужно дождаться плаценты. Ну, вот и она. Растянуть, осмотреть – все нормально.
Теперь пуповина. Перевязка, осмотр. Перерезана последняя связь с организмом матери. Все!
Катрин Петерсон светилась от счастья. Княгиня поднесла к ней завернутого в белоснежную ткань младенца.
– У тебя мальчик! Хочешь дать ему грудь?
Женщина закивала головой, не в силах произнести ни слова от душивших ее эмоций и простого женского счастья.
Малыша положили к ней на грудь, и он, перестав кричать, начал жадно сосать молоко матери.
«А этом мир вовсе не так плох», – первая мысль, которая появилась в головке малыша уже в этом мире, и это было счастье для обоих.
В магистрате Амстердама устраивали прием. Это, конечно, не февральский карнавал, но все равно для города событие значимое. В самом магистрате накрывали столы. Приглашения получали только самые достойные. Собирались «сливки» общества. Купцы самых уважаемых гильдий, представители Компаний, дипломаты. Дозволялось приходить с женами и детьми. Для молодежи устраивались танцы, играл небольшой оркестр. На столы подавалось пиво.
Получить приглашение на прием к бургомистру считалось престижным, и этим гордились, таким завидовали.
Надо ли удивляться, что Петерсон и его молодая супруга в порыве благодарности готовы были расшибиться в лепешку, но достать для Турчиновых приглашение.
Хотя, если быть справедливым, то приглашение княгиня с внучкой получила бы в любом случае. После удачных родов у жены начальника порта, слухи о Турчиновых быстро поползли по городу.
А тут еще бургомистра скрутил его давний недруг – радикулит, который последнее время частенько посещал начальника города и с которым он самоотверженно боролся.
В этот раз беднягу скрутило так, что прибывший врач – светило медицины, преподаватель Амстердамской врачебной школы, при всех его стараниях просто ничего не мог поделать. Обезболивающие настои не помогали.
Болезнь вообще не красит человека, а если тебя еще и согнуло так, что разогнуться нет сил, то радости это не добавляет. Женщины в этот период стервенеют, а вот бургомистр свирепел, и горе тому, кто попадал под «горячую руку».
Петерсон, конечно, об этом знал, но его никто не предупредил, потому что все, кто мог, попрятались, как тараканы, от греха подальше, по щелям.
