Тогда, младше на целую жизнь, я была так глупа, чтобы выиграть. Села за стол и разбила его на глазах у двора. Он улыбался, а шут хвалил, и я бы душу отдала, чтоб этот миг тянулся вечно. Тьма, как давно! Тогда я умела таять от одного теплого взгляда…
Адриан приближался. Он правил конем одной рукою, с дерзкой небрежностью, а второй придерживал эфес меча. Красивый, надменный, как тогда. Пожалуй, еще красивее.
Я мечтала о нем. Зачем врать себе? Мечтала в день, когда он выбрал другую. Мечтала, когда умирала от яда, с лопаткой в руке, ковыряя сырую землю. Сколько мне осталось? Наверное, дня два. Что я успею? Прорыть полтора фута и тысячу раз вспомнить Адриана. Мечтала, когда вышла на свободу. Первый луч солнца в глаза, и первая же мысль — о нем. Теперь я свободна, и все может сбыться!.. Инжи Прайс сказал: «Ты ж высокородная, как митра на епископе», — и я подумала: да, так и есть! Я — янмэянка высшей пробы, так почему нет?
Серый, туманный Уэймар; смертельные тайны подземелий. Слова леди Ионы: «Ваш любимый сжег заживо прошлую невесту». Слова графа Виттора: «В столице вас казнят за сговор и обман». Я смеялась над абсурдом. Это же Адриан — добрый, справедливый, милосердный! Итан с Шаттэрхендом спасли меня, и я знала: это он их послал. Он — моя защита и путеводная Звезда. Есть лишь одна Звезда в небе!
Солнце склонилось так низко, что било в глаза, выжимая слезу. Времени осталось лишь на один разговор, потом стемнеет.
И Мира подумала: а сколько слез я о нем пролила. «Ваше величество»… Эти слова, обращенные ко мне, стали самым страшным звуком в жизни. Нет, вторым после звона тетивы, убившей отца. Я плакала, въезжая в Фаунтерру, входя в его дворец, садясь на его трон… Пила каждый день, поскольку не могла слышать это «ваше величество». И нет, я не плакала над его трупом, просто думала: лучше б я была на его месте.
Когда узнала, что он жив, чуть не сошла с ума от счастья. «Отрекаюсь в пользу Адриана! Он — наш владыка!» Все отдала вмиг, без колебаний… А хрустнуло во мне через десять минут. Первая ниточка порвалась, когда лорд-канцлер сказал: «Адриан — трус. Он даже не явился защитить Менсона». И я впервые подумала: он также не явился помочь мне. Все беды мира легли на легли на мои плечи — а у него нашлись дела поважнее…
— Как дела во вверенном вам городе, бургомистр? — спросила Минерва, по праву императрицы сказав первое слово.
Она хотела звучать насмешливо, но вышло хрипло и хрупко. Адриан снял шлем, встряхнул темною гривой:
— Чувство юмора верно вам, миледи. Но сложно наслаждаться им с расстояния. Не спуститесь ли?
Он протянул ей руку, будто желая помочь сойти со стены. Парочка бешено замотал головой: нет, детка, не смей! Мира и сама знала: высота стены — спасение. Пока Адриан стоит ниже, она защищена от его власти.
— Мне хорошо здесь, милорд. О чем вы хотели поговорить?
Он произнес с сокрушительной мягкостью:
— Я прошу вас вернуться.
— В Фаунтерру?
— Нет в то время, когда мы были друзьями.
В горле пересохло. Мира потеряла слова.
— Мы понимали друг друга, как никто. Каждая беседа была отрадой для души. Я наслаждался вашим умом, а вы — моим. Ничто не изменилось! Все пути по-прежнему открыты для нас!
Мира задохнулась. Она готовилась язвить и высмеивать, стыдить Адриана за трусость, властолюбие и самодурство, упрекать исчезновением… Весь яд испарился без следа, Мира смогла выдавить одно:
— Теперь вы женаты, милорд.
То было идовски плохо. Худшее, что можно сказать. Эти слова оставляли за Адрианом всю моральную правоту, сводили обвинения Минервы к банальной, глупой женской ревности. Он развел руками:
— Кто из нас лишен недостатков? Вы сами знаете: брак императора — политический акт. К любви он не имеет отношения.
К любви… Убийственно тонкий намек. Если б сказал прямо: «Я люблю вас», — грубая лесть отрезвила бы ее. Но сказано одно слово: «любовь», — за которым можно домыслить что угодно.
— Милорд… Между нами невозможно…
Адриан положил шлем на сгиб локтя — как рыцарь на ристалище после турнира, ожидая цветка из рук красавицы. Каким-то чудом он обратил в успех даже низость своего положения.
— Наши противоречия неразрешимы… вы должны признать…
Адриан терпеливо ждал, пока Мира сама запутается в словах.
Парочка, прячась за зубцом, толкнул ее в спину:
— Детка, не раскисай!
— Милорд, — наконец, выдавила она, — вы должны признать мою власть.
Адриан прижал руку к сердцу:
— Я признал ее давным давно.
— Не путайте меня! Я не в этом смысле…
Он поймал ее взгляд, как змея ловит мартышку:
— Важна только близость душ. Прочее не стоит и пыли!
— Милорд, вы… вы бросили меня!
Адриан улыбнулся, превращая в тесто последние косточки ее тела:
— Виноват, миледи: я был убит не вовремя. Но вернулся со Звезды и молю вас о прощении!
Мира издала тихий, безнадежный вздох. А Парочка столь же тихо шепнул:
— Зарежет. Мамой клянусь.
Ее встряхнуло.
— Вы лжете…
Было не понять, к кому обратилась Минерва. Ответили оба. Адриан воскликнул:
— Янмэй свидетель: я в жизни не обманывал вас!
Парочка проворчал:
— Хочешь зарезать бабу — сначала успокой, иначе визгу будет…
