— Этот век дал миру только трех великих людей: Долорес Ибаррури, Манолете[66] и Хосе Сталина, — провозгласил таксист, явно намереваясь посвятить нас в детальные подробности жизни и деяний блистательного Товарища.
Я удобно расположился на заднем сиденье такси и почти не слушал разглагольствований водителя, глядя в открытое окно и наслаждаясь свежим воздухом. Фермин, испытывая прямо-таки детский восторг от поездки, подначивал водителя, изредка прерывая захватывающее повествование о советском вожде, в которое пустился наш провожатый, вопросами весьма сомнительного свойства.
— Я слышал, он страдает сильным воспалением простаты, с тех пор как проглотил косточку от мушмулы, и теперь ему удается справлять малую нужду, только когда ему поют «Интернационал», — словно невзначай обронил Фермин.
— Все это чистой воды фашистская пропаганда, — заявил таксист еще более ревностно. — Товарищ Сталин здоров как бык, а уж когда он мочится, Волга пересыхает от зависти.
Политические дебаты не прекращались в течение всего пути по Виа Аугуста и далее в верхнюю часть города. День постепенно разгуливался, свежий бриз с моря окрашивал небо ярко-синими красками. Добравшись до улицы Гандушер, таксист свернул направо, и автомобиль медленно пополз вверх по бульвару Бонанова.
Школа Святого Габриеля возвышалась над кронами деревьев в самом конце узкой извилистой улочки, идущей вверх от Бонанова. Фасад здания, сплошь испещренный стрельчатыми окнами, похожими на острия кинжалов, напоминал готический дворец из красного кирпича, весь в сводах и башенках, острые грани и выступы которых виднелись сквозь кроны платанов. Мы отпустили такси и углубились в пышный сад, полный фонтанов, украшенных позеленевшими от времени херувимами и весь в переплетениях бесконечных каменных дорожек, теряющихся среди деревьев. По пути к главным воротам Фермин ввел меня в курс дел в этом учебном заведении, прочитав очередную поучительную лекцию, на этот раз по социальной истории.
— Несмотря на то, что сегодня все здесь напоминает мавзолей Распутина, школа Святого Габриеля была в свое время одним из самых престижных учебных заведений Барселоны, однако во времена Республики ее слава несколько померкла. Нувориши тех времен, промышленники и банкиры, чьим отпрыскам многие годы отказывали в приеме в эту школу только из-за того, что от их фамилий так и несло новизной, решили создать собственные школы, где к ним и их деньгам относились бы с должным почтением и где они сами, эти новые люди новой Испании, в свою очередь могли отказывать детям других. Деньги — они ведь как любой вирус: едва он проник в человека и начал разлагать его, он уже вновь в поиске новой жертвы и свежей, неиспорченной крови. В нашем бренном мире громкие имена забываются раньше, чем успеваешь цукат дожевать. В пору своего расцвета, между 1880-м и 1930-м, в школу Святого Габриеля принимали только сливки общества — деток старинных и знатных фамилий с тугими кошельками. Алдайя и иже с ними поступали в этот суровый интернат, дабы подружиться и сплотиться с себе подобными, посещая мессу и изучая всемирную историю, чтобы потом самим повторять ее ad nauseam.[67]
— Но Хулиан Каракс был не из их компании, — заметил я.
— Иногда в подобных выдающихся учебных заведениях выделяют одну или две стипендии для детей садовника или, например, чистильщика обуви, таким образом демонстрируя всему свету величие духа и поистине христианскую щедрость, — объяснил Фермин. — Ведь самый надежный способ обезопасить себя от бедняков — приучить их подражать богатым. Вот он, этот яд, которым капитализм ослепляет тех, кого…
— Только не вздумайте излагать теперь свою социальную доктрину, Фермин. Если вас услышит один из этих священников, нас выгонят отсюда взашей, — оборвал я его рассуждения, заметив, что двое святых отцов с любопытством, но и с опаской наблюдают за нами, стоя на ступенях лестницы, ведущей к парадному входу в школу, и тут же спросил себя, слышали ли они хоть малую часть нашей беседы с Фермином.
Один из священников подошел к нам, вежливо улыбаясь и скрестив руки на груди с величием, достойным самого епископа. На вид ему было около пятидесяти, и худоба и редкая шевелюра делали его похожим на хищную птицу. Святой отец взирал на нас пристальным взглядом, и от него исходил сильный запах одеколона и нафталина.
— Добрый день. Я — отец Фернандо Рамос, — объявил он. — Чем могу служить?
Фермин протянул ему руку, которую священник несколько секунд внимательно рассматривал, прежде чем решился пожать, все еще прячась за своей ледяной улыбкой.
— Позвольте представиться: Фермин Ромеро де Торрес, консультант-библиограф фирмы «Семпере и сыновья», рад приветствовать ваше высокопреосвященство. А это мой соратник и по совместительству друг, Даниель, подающий большие надежды молодой человек, к тому же ревностный христианин.
Отец Фернандо продолжал пристально рассматривать нас. Я почувствовал огромное желание провалиться сквозь землю.
