– Позвольте мне взять собаку, дядя Баркли, – шагнув вперед, произнес я. – По крайней мере, это поможет уладить проблемы, связанные с ночным отдыхом. – И когда я объяснил дяде причину нашего появления на конюшне, рассказав при этом не более того, что после полуночи в саду Армиджа мы с адвокатом видели волка, я перешел к описанию в общих чертах проекта эсквайра Киллиана. Я полагал, что дядя даст согласие и удовлетворит мою просьбу, куда менее безрассудную, чем одалживаться собакой где-то в другом месте, чтобы попытаться решить затруднительную дилемму, от которой одинаково страдали и его авторитет, и его достоинство. Дядя не задал нам ни одного затруднительного для нас вопроса, и со свечой в руке сам повел нас к конюшне, хотя я и протестовал против этого, опасаясь за его здоровье, которое могло пострадать от долгой прогулки на холодном ночном воздухе. Но Генри вдруг задержал меня в дверях.
– Вы решили вывести этого волкодава, мистер Роберт? Тогда будьте чрезвычайно осторожны, когда подойдете к нему. Этот пес ужасно свиреп с людьми, которых не знает.
– Посмотрите сюда, Генри, – приказал дядя, и так как тот попятился, продолжал. – Нет, подойдите сюда. Взгляните на эти ворота.
Между их верхом и потолком нет пространства, достаточного для того, чтобы собака перепрыгнула через них, даже если мы допустим, что животное способно подпрыгнуть так высоко; даже человеку трудно пробраться между барьерами и открыть этот громадный засов. Вы что, не видите этого?
– Да, сэр, мистер Баркли, я хорошо вижу это.
– Ну так как?
– Собачья лапа проскальзывает там, где не проходит рука человека, – начал Генри, и тогда мой дядя взорвался.
– Вы лентяй и бездельник! Не говорил ли я вам, что совершенно необходимо, чтобы это место содержалось в чистоте? Что означает этот мусор?!
И дядя с изумлением уставился на маленькую кучу костей под ногами, на клочья шерсти на острых концах досок загородки, какие оставляет животное, пытаясь перескочить через них, и на голову петуха, чей красный гребешок и окровавленная шея зловеще поблескивали в пламени свечи.
– Должно быть, я не заметил этого, когда подметал здесь вечером, мистер Баркли.
– Не заметили этого в самом центре курятника?
– Вечером здесь изрядно темно, сэр.
Дядя фыркнул.
– Это та тварь, Роберт. – От открыл дверцы на несколько дюймов и просунул свечу вовнутрь. – Поводок висит на стене у вашего локтя.
Я снял поводок и шагнул в денник. Огромный пес, спрятавший под себя задние лапы, с головой, распростертой на передних, со зрачками, сузившимися во внезапном пламени свечи до размеров кончика карандашного острия, выглядел довольно устрашающе. Но после нашего знакомства, состоявшегося предшествующим вечером, я не ожидал от него никакой враждебности.
– Подойди ко мне, Де Рец, – отрывисто произнес я и наклонился над ним, чтобы защелкнуть поводок на его ошейнике, как вдруг зверь, не издав ни единого предостерегающего рычания, бросился на меня. Не будь эсквайр Киллиан столь заинтересован в этом великолепном животном и не зайди он по этой причине следом за мной в денник, не окажись в его руках его ружье, громадные клыки волкодава вонзились бы в мою руку, которую я, защищая свое горло, вскинул вверх. Когда это произошло, приклад ружья отшвырнул эту ошеломленную своевременным ударом скотину к стене. Дрожащее животное, огрызаясь, заметалось перед нами.
– Ей-Богу! – в ярости и гневе воскликнул я. – Дядя Баркли, передайте мне этот висящий на стене кнут. Нет, дайте мне его. Этот парень нуждается в хорошем уроке.
Но дядя не позволил мне сделать этого.
– Выйдите, Роберт, – с совершенно белым лицом приказал он мне. – И вы тоже, эсквайр.
Это животное отличается злобным нравом. Но принадлежит оно не нам. Если бы это был наш пес, он бы получил пули, а не удары кнута.
– Собака не посмеет когда-либо… – начал настаивать я, и в этот момент среди нас появилась Фелиция в накинутой поверх ночной рубашки длинной отделанной мехом мантилье; ее распущенные волосы ниспадали на плечи и были великолепны на фоне яркого синего цвета ткани.
– Что здесь происходит? – удивленно воскликнула она. – Бедный Де Рец? Когда я услышала ваши голоса, я подумала, что Генри, должно быть, внезапно заболел… – И затем, когда дядя объяснил девушке ситуацию, она отрывисто произнесла: – Но вы забыли Де Рец – француз. Он быстро учится. А вы все вошли сюда глубокой ночью и в таком возбуждении… – И раньше, чем кто-либо из нас смог воспрепятствовать ей, девушка опустилась коленями на солому денника и положила свои руки на громадную голову этого зверя, чей хвост в это время от наслаждения с глухим стуком бился о деревянную обшивку конюшни.
Мгновением ранее я мог бы преклонить колени у ее маленьких, одетых в комнатные туфельки обожаемых ножек. Сейчас же, глядя на ее тихую проникновенную нежность и ласку, с какими девушка обнимала эту звериную голову обжоры с высунутым языком и торжествующими над нами глазами, я в гневе отвернулся от нее.
