Свой счет в швейцарском банке Боксон отрыл три года назад — в то лето он бродил с рюкзаком по Европе и перед маршем в Северную Италию на три дня задержался в Женеве. В маленьком пансионе, где он тогда остановился, все жильцы собирались к ужину за общим столом; способность Боксона свободно говорить на трех языках — французском, английском и испанском — вызвала благожелательное отношение остальных пансионеров, приятно удивленных таким неординарным молодым человеком — у большинства собирающихся за столом молодость закончилась ещё до трансатлантического перелета Чарльза Линдберга; новые веяния в молодежной субкультуре воспринимались ими с трудом. Манеры Боксона также были безупречны — его английская бабушка Флоранс, спорить с которой не решался сам дед Чарльз, в молодости работала помощницей повара в поместье герцога Кэмилфорда, и с тех пор была очень строга в вопросах кухни и этикета. Один из жильцов пансиона, бывший торговец несертифицированным антиквариатом, рассказал Боксону об особенностях швейцарской банковской системы и дал адрес одного из женевских банков, специализирующегося на обслуживании секретных номерных счетов; антиквар также порекомендовал Боксона банковской администрации, не расположенной предоставлять свои услуги кому попало при первоначальном взносе в несколько ничтожных франков.
В назначенный день профессор Маршан получил от «Ллойд» чек на сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, в сопровождении детективов страховой компании вернулся в Париж и зачислил деньги на свой счет в банке «Лионский Кредит». Получив сообщение об этом, Боксон забрал деревянный чемодан из вокзальной камеры хранения и принес его на квартиру Берсона. Специально приглашенный эксперт подтвердил подлинность скрипки. Когда все экспертные процедуры были завершены и на лицах присутствующих расплылись улыбки удовлетворения, зазвонил телефон. Поднявший трубку Берсон пригласил к аппарату Боксона: «Это вас!»
— Это вы, Боксон? — на другом конце провода был профессор Маршан. — Небеса вам благоприятствуют, у меня для вас хорошая новость, немедленно приезжайте!..
— Сейчас буду, профессор! — ответил Боксон и положил трубку.
Согласно договоренности с профессором, слово «небеса», произнесенное или написанное в любом контексте, означало предупреждение о крайней опасности.
(Детективы «Ллойда», так бездарно упустившие премию, не могли простить Боксону этого оскорбления — они известили полицию.)
Боксон осторожно выглянул в окно. Напротив подъезда стоял автомобиль «пежо», когда Боксон заходил в дом, этой машины там не было. Боксон попрощался с присутствующими и вышел на лестничную площадку.
Сквозь решетку старого лифта он попытался рассмотреть лестницу до первого этажа, но многие участки оказались вне обзора. Боксон подождал несколько секунд и пошел наверх. Он старался двигаться как можно плотнее к стене, ставил ноги бесшумно, поэтому уловил шорох чужой одежды ещё до того, как увидел её обладателя. Мужчина среднего роста в костюме и галстуке стоял на верхней площадке и держал в правой руке револьвер. В левой руке он держал наручники.
— Полиция! — сказал он. — Стой на месте, Боксон!
— Инспектор, я же всегда был законопослушен! — ответил Чарли, пошел навстречу полицейскому и протянул ему руки ладонями вверх (и вдруг вспомнился Жозеф Моранто, загорающий возле бассейна и его покорное подчинение прихотям списанной в архив актрисы Сэнди Стивенс)…
Полицейский довольно ухмыльнулся, шагнул по лестнице вниз и только начал движение руки, чтобы надеть на Боксона наручники, как тот стремительно увернулся и, падая вперед, обеими руками схватился за револьвер. Чарли стоял на две ступеньки ниже и успешно использовал это преимущество; наручники скользнули по прикрытому кожаной курткой плечу, полицейский покатился по ступенькам, и в подъезде гулко грохнул выстрел. На нижних этажах затопали шаги бегущих людей, но удача уже отвернулась от стражей порядка — на занятиях джиу-джитсу приемы борьбы с вооруженным противником отрабатываются до автоматизма, и свой черный пояс Чарли заработал честным трудом.
Боксон вырвал у опрокинутого противника револьвер и побежал вверх по лестнице.
