— Ты, дон, больше таких проводников не нанимай, — заявил Пако, перебираясь на осьминожью спину. — Мало того, что девка, так еще и повернутая! Привезли ее вовремя, сгрузили на пирс, а я и говорю: пожалуй, красавица, в катер, и поедем мы, значит, к дону Железному Кулаку. Поедем, отвечает, только ты мне дай карабин и встань передо мной, чтоб я тебе пулю в лоб всадила, ежели не туда завезешь. Пришлось встать! Ты приказал — со всем уважением.
Но Саймон уже не слушал. Мария, сбросив просторный темный плащ, трепетала в его объятиях, прижималась лицом к груди, гладила шею и щеки; волосы ее пропахли угольной пылью, обломанные ногти царапали Саймона, платье было изорвано, и меж ключицей и плечом темнел синяк — как раз в том месте, куда упирают приклад карабина. Губы ее кривились, слезы текли по лицу, но хватка тонких рук была удивительно крепкой, и Саймон каким-то шестым чувством вдруг понял: ее не сломили, не запугали, и ей не нужны утешения. Скорее — мачете и карабин.
— Мигель… — пробормотала она, глотая слезы, — Пабло… Филин… Каа… Они убили всех! Всех, Дик! Из-за меня! Им была нужна я. Зачем?
Он молча гладил ее локоны, пока Мария не перестала дрожать. Волны шептались вокруг них, разматывая и свивая вновь бурые пряди водорослей, негромко сопел Пако, а его молодцы, сгрудившись у правого борта, переговаривались вполголоса и погромыхивали оружием.
— Ну, дон, — молвил наконец Гробовщик, — это кого я тебе привез? Э? Проводника? Или какую другую забаву?
— Проводника, — подтвердил Саймон. — Это мой персональный проводник.
— Вижу, что персональный. А как с Фортом? Будем мы в него лезть или нет? На катерах-то сотня парней, еще и Сергун с «торпедами» увязался. Я, говорит, с Анаконды шкуру спущу и жилетку пошью. Ну как тут откажешь?
Саймон наклонился, поднял плащ, набросил девушке на плечи.
— Фортом я сам займусь. Так уж случилось, Пако. Но и Сергун не будет в обиде. Плывите на восток, километров тридцать, а как вспыхнет зарево, сворачивайте к берегу. Там — пристань, дыра в земле, в дыре — огонь, а за ней — усадьба. Богатая! Хозяину передавай привет.
— Это кто ж такой будет? — спросил Гробовщик, прищурившись. — Не из главных ли вертухаев?
— Плыви! — Резким движением Саймон швырнул на палубу канат. — А пока плывешь, подумай, не сменить ли ремесло. Близятся суровые времена, друг мой, очень суровые. Ты немолод, и ты при деньгах. Есть и другие прибыльные занятия, кроме разбоя. Скажем, разводить тапиров или пивом торговать, опять же — погребальная контора.
— Наверное, ты прав, дон, — откликнулся Пако, перебираясь на палубу. — Ну, что ж! В суровые времена и на гробах можно неплохо заработать.
Четыре кораблика скрылись в темном море, и Саймон позабыл о них. О них, о Кратерах, о Пако и Сергуне, о доне Гре-горио и прочих донах, об электронном призраке, о космосе и о Земле. Но частица Земли, самая бесценная и дорогая, осталась с ним. Он целовал прядь волос на виске, слушал горячий сбивчивый шепот, укутывал девушку в плащ, грел в ладонях босые ноги. Мир и спокойствие снизошли на Ричарда Сай-мона. Ему казалось, что он и в самом деле стал тенью ветра, незримой, неуязвимой, неощутимой, или превратился в шепчущую стрелу, которая закончила свой смертоносный полет, поразила цель и теперь отдыхает в покое, тишине и теплом бархатистом мраке. Лес войны, поединков и битв отодвинулся в бесконечность, и он пребывал сейчас в землях мира, в Чимаре, на склонах Тисуйю-Амат, рядом с милой и нежной Чией. Руки ее были как два порхающих мотылька, губы — слаще медвяных трав, кожа пахла душистой древесной смолой.
Странные шутки играло с Саймоном время! Прежде оно неслось стремительными скачками или тянулось, как неторопливый верблюжий караван, а теперь повернуло вспять, отсчитывая годы, Месяцы, дни, часы, и вдруг застыло в ту, казалось бы, неповторимую минуту, когда не Ричард Саймон, а Дик Две Руки глядел в ночное небо Тайяхата.
«Все повторяется, — подумал он, — все повторяется, и ничего не проходит бесследно…» Теплое дыхание Марии грело его щеку.
— Куда мы пойдем, Дик? — шепнула она. — Вернемся в Хаос?
— Нет. В Хаосе только могилы.
— Ты… — ее дыхание пресеклось. — Ты был там?
— Да. Похоронил Мигеля и остальных, спел над ними Прощальную Песню и принял посмертный дар.
— Посмертный дар?
— На Тайяхате, когда мужчина-тай готовится уйти в Погребальные Пещеры, он раздает друзьям и близким посмертные дары. Каа был даром моего Учителя, Чочинги. Я рассказывал тебе о нем. — Девушка кивнула, тесней прижимаясь к Саймону. — А этот дар оставлен нам Майклом-Мигелем.
Он потянулся к сумке, вытащил тетрадь, раскрыл ее и прочитал:
— Какая же дорога — наша? — спросила Мария, и Саймон, обняв ее, вытянул руку к вершине Синей скалы. Над башнями Форта клубилось радужное облако, и сияние его с каждой минутой было все сильней и сильней.
