После ужина повёл её в галерею. У картин мы останавливались на пару минут, перекидывались беглым впечатлением, и двигались к следующей. Держалась Лена от меня на расстоянии, я попытался сблизиться, но она резво отскочила, впечаталась плечом в стену арки, между выставочными залами, и сдавлено улыбнулась. Ослица. На мои попытки проверить плечо, запротестовала, пришлось согласиться. Чем больше испытываешь меня сейчас, чем сложнее будет в постели.
Лена заломила руку, обвила тонкими пальцами локоть. Я представил её рядом со своими друзьями в беседке в саду, она мило теснится ко мне, смеётся над моими дурацкими шутками. В доме, я помогаю ей с приборкой, приготовлением еды, не важно, это потрясающе. И правда, помешательство.
— Вы стыдитесь наготы?
— Что? — Лена говорит тихо, оборачивается в небольшом испуге того, что наш разговор для кого-то может сделаться слишком откровенным.
— Заметил, что картины с оголенными телами вызывают в вас смущение, вы торопитесь дальше.
Подхожу ближе, почти касаясь её плеча, и она не пытается сбежать или отпрянуть. Прогресс. Пользуюсь этим, завожу руку за её спину, не касаясь, и подхожу ещё ближе. Она неодобрительно морщит нос, но не отходит.
— Для меня подобное не представляет интереса.
— Вам так хочется думать? — опускаюсь к её уху, вижу, как кожа ощетинилась и мне до одури хочется коснуться её губами.
Вдыхаю травяной запах волос, и чуть сладковатый, исходящий от шеи. Она пытается отойти, но я слегка придерживаю, и она поддаётся. На нас действительно начинают обращать внимание, но больше из-за раскрасневшихся щёк моей девочки.
— Если отбросить предрассудки, в сухом остатке нереализованные желания, — наклоняюсь, создавая между нами уединение, она слушается, не пытается вырваться. — Знаете в чём их опасность?
— В неправильности? — поворачивает голову, касается моих губ своим виском, её длинные ресницы затрепетали.
— Со временем они обрастают ненужными извращениями, подробностями и искажаются, — малышка, слушай мои слова и внимай, особенно то, что прячется между ними, — то, что было немного безрассудно, становится перверсией.
Лена дернулась, как от удара током, отошла в сторону.
— Мне пора, уже поздно.
Кивнул и пошёл следом, времени сегодня было нещадно мало. Предложил подвезти, она ожидаемо отказалась. Уже на улице, придержал её за руку, не желая отпускать, и ещё пару секунд полюбоваться.
— Странность в том, что люди возвращаются к первому впечатлению, отказывая себе в новых. Дайте мне шанс, и вы полюбите меня.
ЕЛЕНА
«Дайте мне шанс» — его слова странно откликались во мне, да и сам Дэвид был неоднозначным. Встреча закончилась, и пора было уже забыть, а я никак не могла. В галереи он приобнял меня, не касаясь, в этот раз, проявив учтивость, и такая сила чувствовалась в нём, что невольно хотелось пожаловаться, попросить помощи. Нельзя, глупости страхом навеваются.
Огляделась перед подъездом указанного в записке дома, Сашке не было, и я обняла себя руками, решив ещё немного подождать. Перебирала в голове всё до деталей, но ничего дельного в нашем разговоре не было. Будет ли Варищев доволен? А если Сашка его разозлит? Может он раньше пришёл и уже там сидит. Повернулась и уверенно дернула дверь. Поднялась на четверной этаж, тихо, что звук шагов треском в воздухе разносится. Постучала.
Сашки не было, и меня это сначала обрадовало, а потом тошно немного стало. Стою перед Варищевым в проходе, точно голая, ни прикрыться, ни укрыться, захочет и сделает что ему угодно, никто не заступится. Он нервно приглашает к столу, даёт бумагу и ручку, не отвлекает, пока всё до точки не запишу.
— Это всё?
После прочтения, он отбрасывает лист, упирает локти на стол, и подаётся вперёд, лицо его при этом как у крота, вместо глаз только щёлки. Губы его складываются, и недовольный свист разносится до ушей, точно марш. Киваю, сама как по струнке сижу, руки на коленях, колени прижаты, спина прямая, позвоночником чувствую спинку стула.
— Повтори, что тебе делать нужно. — Говорит спокойно, надменно, расправляя плечи, и откидывая голову чуть назад.
Явственно ощущала, что спокойствие деланное. Есть похожие черты у Варищева и Дэвида. Бесстрастие на их лицах не расценивалось как безмятежность, скорее как подвластная дозволенность, способность по-настоящему влиять на судьбы незнакомых людей.
Мне нужно было говорить, но я молчала. Машинально посмотрела за спину, по-прежнему продолжала ждать Сашку, как спасительную соломинку от возникшего напряжения.
— Спрашивать и запоминать, — отозвалась.
Сухость в горле отдалась жаром, грудь сдавило, и я начала дрожать. Холодно не было, просто с момента нашей встречи, все мышцы были напряжены. Безумие скользнула во взгляде Варищева, черные зрачки забегали, казалось, по всем предметам комнаты сразу. Продолжалось это хождение с пары минут, потом они как-то резко остановились на мне и Павел Игоревич начал постукивать пальцами правой руки по деревянной ровной поверхности стола.
— Нравится он тебе?
— Нет.