Рукой приглашаю его вперёд, пройти по лестнице, сам приглядываюсь к плакатам, которые стену покрывают подобно обоям. Подмечаю один, неприглядный, чуть выше проходящей головы Павла Игоревича. Срываю, в руках не лист бумаги, а тонкая склеенная бандероль. Прячу под одеждой, а Варищев выше продвигается, там, где лестница уходит к двери под потолком, ведущая на крышу. Открывает. Теперь я за ним спешу, чтобы тот за мыслями своими суицид не совершил.
— Дэвид, я тут подумал… — очнулся Варищев и меня сразу глазами нашёл.
— Со мной хотите?
— А можно?
— Почему нет? Только вы уже до конца тогда будьте.
Павел Игоревич кивнул, плечи его выпрямились, спина сгорбилась в облегчении. Каштановые волосы взъерошились буйным ветром, он оглянулся и обомлел.
— А как мы тут оказались?
— Вы сами нас сюда привели.
Он качнулся вперёд, посмотрел вниз и тут же попятился назад. С минуты Варищев обдумывал своё состояние, крышу загса, на которой мы находились и надпись на стене дома сбоку «Люблю тебя…» последнее постоянно менялось, от этого нарастал слой краски. Буравчики его упали на букет подмышкой, он поёжился.
Покидали мы крышу в полном молчании, уже после Павел Игоревич повёл меня в сувенирную лавку. Снова на его лбу набухли и задвигались три складки разрастающегося эго. Все его слова теперь звучали вальяжно, с одолжением. Зеленый всё-таки Варищев, видно, в поле работал редко и по пустякам, да и Егоров его, политик среднего звена. Прав был Джонс, мой друг, и глава разведки, не примут меня за крупную рыбу, и он в этом подсобит.
— Хохотали мужичками так, что у девок юбки затрепыхались, — Варищев подтёр тыльной стороной ладони слюни, вызванные жаркой историей.
— У вас же жена есть, — подметил я, пропуская Петра Игоревича в номер.
— Эртон, — Варищев отбросил пальто, опустился в кресло, вытягивая ноги, и скинул букет на колени. — Жена не удел, мы же с вами как устроены?
Он поджал ноги, подался корпусом вперед, на локоть упёрся, не иначе как к дискуссии готовится. Я скинул с плеч пальто, так, чтобы запакованные листы в складках ткани остались, откинул его в кресло, напротив, перед глазами Варищева.
— Проясните для меня, как же так загадочно мы устроены.
— Загадочно это верно, — Павел Игоревич пальцами в воздухе задергал, собираясь с мыслями. — Я вам вот что скажу…
Не успел Варищев договорить, как в номер постучали.
ДЭВИД
Не успел Варищев договорить, как постучали, тихо, неуверенно и он тут же смолк, по струнке выпрямился, готовый важных гостей встречать. Я поспешил к двери, а у самого в груди всё сжалось от волнения, по спине импульс тока прошёлся.
Какая эта была по счёту встреча? Я запутался в них, утопая в желании сделать её вечной, нескончаемой. Лена сжалась. Я пригласил её в номер гостиницы, она знала, что не могла отказать, но всё же, ей так хотелось это сделать. Ворох пышных волос, от которых исходил свежий, травяной аромат, я наклонился, вдыхая его глубоко. Он не дурманил разум, наоборот, делал его спокойным и размеренным, ощущался как что-то родное, когда-то потерянное и теперь найденное. Если бы существовало перерождение, я нашёл бы её по запаху и так каждую жизнь.
Пройти Лена не решалась. Изучала меня чёрными, как смоль, глазами, искала подсказки. Такими темпами преодоления страха передо мной затянется, придётся что-то предпринять.
Вот и ломай теперь голову, поцеловать нельзя, обнять нельзя, а как заслужить неизвестно, видимо, заслужить тоже нельзя. Пойду на таран.
— Хочу немного поднять тебе настроение, — шепнул на ухо.
Как бы я не старался, слова прозвучали двояко, а она этого даже не подметила. Ладно, хоть не поправляет меня, буду считать переход на неформальное личной заслугой. Прошла вперёд, Варищева увидела и застыла. Я положил руки на её плечи, в поддержку, подмечая в который раз небольшой рост и изящное строение. Трогать её можно только в такие вот моменты, непонимания. В этом они с Варищевым похожи.
— Ох, Дэвид, не думал что вы говорили о гостях такого значения, — Варищев смутился, машинально, сам того не замечая, погладил букет на коленях.
— Прости, — обратился к Лене, усаживая её в кресло, напротив Павла Игоревича, сам присел на подлокотник, нависая над своей девочкой, — цветы были для тебя, но Павлу Игоревичу они полюбились.
Варищев раздул щёки, покраснел. Взял цветы в руку, хотел Лене отдать, да она в таком же непонимании, потом обратно к себе на колени положил, понял оплошность, и на столик откинул. Глаза его куда-то между нами смотрят.
— Вы не подумайте, Елена, что я… — руками Павел Игоревич замахал, грудь вперёд выставил, хотел продолжить да запнулся, встретился со мной взглядом и вовсе потерялся.
— Что такое? — спасать Варищева я не собирался.
Лена, наконец, всё поняла, щеку прикусила только бы не рассмеяться.