Жадными поцелуями в губы впивается, что кожа покалывать начинает от таких требовательных ласк. Даёт отдышаться, а тем временем к груди опускается, между зубами сосок прикусывает, и тут же старательно зализывает.
От этих переплетений совсем мысли путаются, тяну ладонь вниз по его торсу, не мне же одной только нежиться. Научил меня, как удовольствие ему надо доставлять, не успеваю пальцами головки коснуться, как боль всё тело пронизывает. Стоны мои резким криком прерываются, нос щиплет, по вискам дорожки слез скользнули.
Не иначе, как ножом в плоть вошёл. Наполненность чувствую, да от неё только больней. Забилась в его руках, а он успокаивает. Не похоже это на тот раз, всё иначе. Вот о чём спрашивал, о чём думал так долго. Такое в лоб напрямую нужно узнавать.
Рыдаю, Дэвид к плечу своему меня прижимает, как не пытаюсь его с себя скинуть, не получается. Понимаю теперь, как рыба себя чувствует, только за крючок поймали, а уже веслом оглушили.
Боль проходить начинает, растягивается по телу покалываниями. Дэвид во мне двигаться начинает, пощипывает, но стерпеть уже можно. Жар и томление снова нарастать начинают, с такой силой, что голова кружиться начинает. Волной тело пронизывает, и отпускает в приятной истоме. Ощущение это полнее предыдущего, всё перед глазами кружится, точно в невесомом танце.
Веки слипаться начинают, Дэвид целует в висок, потом всё лицо поцелуями покрывает, а я подхваченная этой невесомостью проваливаюсь.
ЕЛЕНА
Купчиково осталось позади, а я никак не могла отделаться от мысли — в последний раз места эти вижу. Посмотрела через плечо, чуть серое от грязи заднее стекло киноплёнку вдруг напомнило.
— Вернуться хочешь?
Дэвид выкрутил руль и прибавил газу, машину немного затрясло, пока колеса не встретились с ровной асфальтированной дорогой. Я развернулась, кажется, навсегда отпечатывая в памяти широкую дорогу, шапки домов в ряд, и веселую ребятню. Мельком взглянула на Дэвида, как — то неловко с ним теперь было находиться.
— Поедешь со мной в Лондон? — его вопрос звучит резко и смело после одной ночи проведённой вместе. — От него чуть больше часа до Брайтона, я там вырос, хотел бы познакомить тебя со своим привычным миром.
— Разрешение нужно.
— Я обо всём позабочусь, так поедешь? — не смотрит, руль сжимает до белых костяшек, видно, ожидание тяжело ему даётся, а я в желаниях своих путаюсь.
Предвкушение нового, неизведанного заликовало внутри, только вот согласиться, словно предать бабушку и Катьку. Поймут ли? Не поднималась между нами эта тема, без их одобрения совсем я связанная по рукам и ногам.
— Мне нужно подумать.
Дэвид кивнул, поймал мой взгляд и улыбнулся, однако, ответ ему мой не понравился. Желваки заходили, а сам он напряженным и серьёзным сделался.
— В бардачке книга, отдашь её Варищеву, мы с ним заключили соглашение, — его голубые глаза теперь виделись для меня нежными и чувственными, как бы не злился, пропал холод и былая острота. — И ещё одна, «Дон Кихот», обведенные слова ключи к шифрам.
— Соглашение?
— Всё узнаешь, как время придёт.
Замечталась по дороге, Дэвид несколько раз напомнил, а потом настоял, чтобы прямо по приезде к Варищеву пошла и книги передала. Желтые страницы скрывали чертежи и рукописные записи, иной раз и почерк сложно было разобрать, а Павел Игоревич аж подпрыгнул от счастья.
— Готовый, сука. Пора в клин его брать. — пищал от восторга Варищев. — Расслабился он, а я знал, знал, что так и будет.
Вот почему Дэвид так резко с собой позвал, его пребывание подходило к концу. Долго я сидела перед Варищевым неподвижно, пока он страницы глазами облизывал. За Дэвида переживать начала, не прогадал ли. К ни го ед. нет
Не мимолетный роман, всё сердце сдавило, побежать к Дэвиду захотелось. Вот и само всё разрешилось в голове моей.
Домой пришла и всё как на душе выдала, не могу и всё, пусть считают легкомысленной. Бабушка сразу обрадовалась, меня обняла и попросила не беспокоиться, без меня справятся, Катька же два дня молчание держала, и под конец второго на кровать мою забралась с ногами. Временами она взрослее представляется, даже меня старше, а в такие моменты всё на места возвращается. Пальцы наши сплела и рядом легла как котёнок.
— Уезжай, — твёрдо сказала, и голову на плечо положила, — и не думай лишнего, мы семья, а не балласт.
Потом ладони мои сжала и выдала:
— Ты только не расслабляйся там, готовь гостинцы и уж совсем из себя простушку не строй.
Утром следующего дня, с тяжелым сердцем на работу ушла. Отпустили меня, а чувствую, будто в лицо их предаю. Не уехала, а уже все со мной будто прощались или так, только для меня было.
Авдеев похвалил впервые за два года, баба Маша по голове погладила, так грузно, словно с собакой престарелой прощалась, а Вишневская, последнюю неделю за привычку взяла здороваться со мной поцелуем в щёку, едва касаясь, так сказать по-французски. Весь коллектив чуть не упал, когда она на репетиции при всех так сделала, а я и вовсе оцепенела. Подружка я теперь, стало быть, нашей примадонны. Плечи мои сразу расправились, был бы хвост — распушился.