Впрочем, Тинка не обманула, и оставляла знаки регулярно. Сначала просто ставила крестики и стрелочки, затем ей это, видимо, надоело, и она начала развлекаться. На стенах стали попадаться смешные рожицы, сердечки, цветочки и глупые надписи, например 'Флинт — дурак!' что вызывало у всех, кроме, разумеется, самого Флинта дружный смех. Услышав, как мы хохочем, Тина вошла в раж, и начала веселить нас уже целыми карикатурами. Например, умудрилась наспех изобразить меня, Райли, Гудвина и Флинта (последний был изображён сгорбленным, тощим и с текущими слезами). И поставила подписи: 'Гудвин — отважный; Райли — сердитая; Писатель — смешной; Флинт — тупой'.
— Почему это я — сердитая? — удивилась Райли.
— Вот, засранка! — смеялся Гудвин. — И когда успела намалевать? А Флинт-то, Флинт-то какой! Ха-ха!
— Не вижу тут ничего смешного, — ворчал Флинт. — Вот я поймаю кое-кого, когда вылезем отсюда, и уже тогда посмеюсь как следует.
— Да хватит тебе бузеть. У тебя совсем нет чувства юмора? — осаживал его Гудвин.
Тинкербелл действительно могла показаться шкодливым ребёнком. В те часы я её так и воспринимал. И только теперь, когда переосмыслил всё пережитое, понимаю, что она таким образом снимала наше напряжение. Идти по подземелью было страшно. Нервы напряжены до предела. А её 'настенная живопись' моментально гасила нашу тревогу. Всё-таки, она была умницей. Хотя, почему 'была'? Для меня она до сих пор жива.
Порою, бывало, Тина заигрывалась. Особенно бесили её приколы, когда возле развилки она оставляла стрелку направо, а когда мы проходили по правому ответвлению метров десять, то видели надпись 'Ой! Не туда! Надо было сворачивать налево!' Вот тут уж даже у меня появлялось желание отвесить ей хорошую оплеуху.
Потолок становился всё ниже. Или мне только чудилось? Я не понимал, какое предназначение было у этого подземного комплекса? Казалось, что его выкопали просто так, без какой-то особой цели. Ну, или же создали Критский лабиринт для какого-то Минотавра. Как только я об этом подумал, где-то в сырых, холодных глубинах раздалось протяжное мычание, разнёсшееся по бесконечным коридорам. Группа остановилась на минуту. И мы, только что посмеявшиеся над очередным тинкиным шаржем, присели от неожиданно накатившего страха. Звук не повторился. От Тинки никаких тревожных сигналов так же не поступило. Значит можно идти дальше.
Очередная стрелочка на стене. Путь свободен. Если верить разведке, впереди нет никаких опасностей. Можно вздохнуть спокойно, хоть и не получается. Я заглянул в одну из незапертых комнат. К великому удивлению, там находилась какая-то аппаратура, высотой до потолка, затянутая плесенью, вперемешку с паутиной. И она продолжала работать! Мигали лампочки, крутились бобины, прыгали стрелки приборов.
— Нам сюда, — Гудвин указал на очередную стрелочку, уводящую нас из коридора. — Надеюсь, на этот раз обойдётся без розыгрышей.
— Фу. Чем-то гнилым потянуло, — принюхалась Райли.
— Есть такое дело, — кивнул Флинт. — Тухлятиной несёт.
— Впереди какая-то дверь.
Гудвин остановился перед огромной бронированной дверью, на которой мелом было выведено 'ОТКРОЙ МЕНЯ'. Выше, над дверью, торчала неработающая лампочка и рядом надпись ВУ-13.
— Похоже, что мы дошли до очередного бомбоубежища, — определила Райли.
— Куда дальше-то? — спросил Флинт.
— Ты читать не умеешь? — Гудвин ухватился за огромное запорное колесо, и потянул дверь на себя.
С глухим, ворчливым мычанием толстая дверь открылась перед нами. Так вот что мычало в темноте. Из-за открытой двери нас тут же обдало мерзким запахом разложения.
— Фу, ну и вонь, — Райли зажала нос.
— Судя по всему, тут здох кто-то крупный, — предположил Флинт, перешагивая через высокий порог.
— Или многочисленный… — Гудвин поводил фонарём по углам.
— Ё-моё… Сколько их тут?
— Что там? — я вошёл в убежище последним, и, протиснувшись между Райли и Гудвином, увидел страшную картину.
Нас окружало великое множество мертвецов. На удивление хорошо сохранившихся, даже не мумифицированных. Как будто бы умерли не больше недели назад. Старики, женщины, дети. Убежище было набито ими. Они сидели на лавках плотно-плотно друг к другу. Лежали по двое-трое на двухъярусных койках, и даже под ними. Или же просто на полу, на расстеленных матрасах. Трудно было сосчитать, сколько несчастных горожан нашло здесь свой последний приют. Десятки мёртвых тел, застывших в смертельной судороге, источали отвратительный трупный запах. Куда не тыкался луч фонаря, он отовсюду выдёргивал фрагменты ужасных предсмертных корч и нечеловечески страшных лиц, успевших взглянуть в глаза смерти.
— Куда она нас завела? — ругался Флинт. — Что за чёртов могильник?
— Столько лет прошло, а они даже не разложились, — я съёжился так, что чувствовал себя черепахой, пытающейся втянуть голову руки и ноги в собственное туловище.
От каждого касания ногой чьего-то мёртвого тела, меня выворачивало изнутри.
— Ай-талук, — Гудвин потыкал фонарём в треснувший потолочный свод, увешенный тёмными потрохами. — Это он их сберёг.
