— И некоторые сорта ужасны на вкус.
— Им же понравилось. А я всё равно больше люблю груши.
— Груши? Не знал, — пожал плечами Дометриан и весело посмотрел на Лету.
Она улыбнулась ему и сразу отвела взгляд. Глаза царя говорили ей больше, чем следовало.
Они говорили: «Видишь, как всё просто?».
Было бы. Если бы Дометриан не приходился ей отцом.
Рядом с ним она ощущала себя на краю бездны, заполнить которую способно только общее прошлое. Но его у них не было. Между ними существовали урваные в спешке у судьбы часы, горькая кровавая ночь Скалистых островов, кусок золотого солнца Китривирии, неловкие объятия и призрачный виток привязанности; сотни дней, прожитых без друг друга, и имена потерянных любимых, у которых был вкус пепла.
Порой Лете казалось, что кто-то сверху над ней насмехается, сводя её с людьми, с которыми не бывает «просто» или «обычно».
И не хотелось отворачиваться от таких людей. С которыми так всё неоднозначно и сложно. С которыми так хорошо, до ломоты в костях.
Она смахнула новую паузу усталым вздохом и прислонилась животом к подоконнику, чересчур высокому для неё. А вот Дометриану он еле доходил до пояса.
— Сегодня Лусэс, — сообщила Лета, глядя на созвездия в чёрно-синем небе. — Сбор урожая. Только вряд ли его празднуют сейчас в княжествах. Церковь запретила. Наверное, люди просто собирают то, что подарили в этом году залитые кровью нелюдей и чародеев поля… Знаешь, три месяца назад я думала, что беда где-то там, за Лесами Орэта. Что она никогда не коснётся ни меня, ни тех, кого я люблю. Но я ошиблась.
Она положила руки на подоконник. Дометриан прикоснулся к её предплечью, к вбитым под кожу древним знакам, давно утратившим всякий смысл, но от чего-то по-прежнему важным ей.
— Они забрали у меня Родерика, — дрогнувшим голосом сказала Лета. — И ещё одиннадцать жизней моих братьев. Они отняли место, в котором меня сделали той, кто я есть. Место, которое было домом для нас с Марком.
Она посмотрела царю в лицо, угадывая столетия печали в его золотых глазах. В таких же, как у неё. Ей хотелось, чтобы он понял её. И не осудил, как в прошлый раз.
— Я знаю, как сильно ты хочешь избежать кровопролития. Это делает тебя лучшим из всех правителей на земле. Но я не могу поклясться, что мои руки останутся чисты. Когда у меня отнимают что-то, есть только один способ притупить эту боль.
Она чувствовала себя грязной из-за этих слов. Такой же невидимо-запятнанной, как стены Сфенетры, ослепительно белые днём и ночью, но испорченные и гниющие изнутри. Становящиеся с каждым днём грязнее и бесчестнее, прячущие это под прекрасным фасадом процветания и культурного прогресса. Похожие на стены любого другого города. Похожие на душу любого человека, отравленного страданиями и жаждой отмщения.
— Я не хочу терять ещё кого-либо, — горячо прошептала Лета. — Не хочу терять Актеона. Он никогда не почувствует того, что чувствовали дети в Кривом Роге. Ему повезёт вырасти в изменившемся мире, где больше не будет лжи и боли. Если ты позволишь мне изменить его. Попытаться.
Дометриан молчал недолго, по-прежнему поглаживая её предплечье большим пальцем. Его ладонь была большой и тёплой. Отеческой.
— Ты предлагаешь мне вложить оружие в твою руку? — с сомнением спросил он.
— Это можно закончить только так. Люди не понимают другого языка. Ты видел это тысячи раз.
Она говорила убедительно, но для того, кто никогда не шёл на поводу своих и чужих чувств, этого было мало. Его взгляд стал полон нерешительности.
— Никто, кроме нас, не положит этому конец, — заговорила она ещё тише. — Хочешь, заставь Фанета придерживаться изначального плана. Спаси Оплот. Но не лишай чародеев их права на месть. С ними у нас будет шанс добраться до головы змеи. Сравнять Церковь с землёй. А ты останешься в стороне.
Дометриан опустил подбородок, глядя на Лету исподлобья. Его ладонь покинула её предплечье.
— Пока ты будешь рисковать своей жизнью ради тех, кто уже слишком далеко, чтобы увидеть твою жертву? — проговорил он бесстрастно.
— Это мой выбор.
Он испустил вздох, в равной степени бессильный и раздражённый.
— Чего ты ждёшь, Айнелет? Моего благословения?
Прощения. И понимания.
— Я жду отцовского совета, — выпалила Лета.
Вот. Опять это слово. Но в этот раз Дометриан и бровью не повёл.
— Будь осторожна, — сказал он.
— Это всё?
— Я по доброй воле отпускаю тебя в ад. Что я ещё должен сказать? — он развёл руками в стороны и как-то странно добавил: — Я могу только проводить тебя туда за руку. И убедиться, что она будет достаточно сильна, чтобы не дрогнуть в нужный момент.
Лета воззрилась на него с недоумением. Дометриан указал рукой в дальний угол, туда, куда она даже не посмотрела, когда вошла. Она ничего не увидела там. Но царь отошёл от окна и зажёг лампу на столе. В углу что-то блеснуло. Дометриан отправился туда, разгоняя темноту светом лампы. Лета пошла следом и застыла на полпути.
— Это то, ради чего я тебя позвал, — проговорил он, поднимая лампу выше. — Мой подарок тебе.
