— Ласточкин Петр Иванович, бывший сержант осназа, партизанил в Гомельской партизанской бригаде Большевик, арестован немцами в ноябре 1942 года в Гомеле при подготовке диверсии на электростанции. Бежал при пересылке, зимой переходил линию фронта под Воронежем, хотел в Красную Армию. Попал в штрафбат, отправлен на Брянский Фронт при его формировании. Воевал за Гомель, выжил в рукопашной под Караватичами при Гомельско-Речицкой операции. Нас оставалось тогда чуть больше сотни, из трех батальонов, но остановили фланговый удар фрица, не дали окружить наших у города Речицы. Кровью отплатил, вернулся уже военную часть, но в осназ не брали. Потом 1-й Белорусский… — Ласточкин посмотрел на меня. — Я полно о себе рассказал?
— Более чем, — даже немного растерявшись отвечал я.
Помотало же мужика.
Приходил в себя и капитан. Он смотрел виновато, потому и без прерываний, стал рассказывать и о себе.
— Игнатьев Николай Иванович. Дивизионная разведка. Воюю с зимы 1941 года, еще, когда служил в полковой разведке, шестьдесят семь раз ходил за линию фронта, более ста языков привел… Выживаю всегда, а боевых товарищей теряю, — капитал махнул рукой.
— Да, уж… собрали нас со своими историями, — сказал я, поглядывая на Ольгу, но она не хотела откровенничать.
Команда подбирается еще та. Ну, ничего, повоюем, не можем не воевать.
Приближение майора я почувствовал заранее. Уже стало ясно, что я способен запоминать энергетику людей, особенно, если эта самая энергия в них присутствует больше, чем в других людях. Так что теперь, метров за пятнадцать, может чуть больше я всегда почувствую майора, капитана, а также Ольгу. А вот её я бы хотел бы почувствовать гораздо ближе, чем в пятнадцати метрах от себя.
У меня создавалось ощущение, что кроме обильного и сытного питания, у меня ещё одна обязательная потребность — секс. Однако, прислушавшись к себе, я понял, что всё-таки это не так. Просто молодой организм, в котором достаточно простых человеческих эмоций, спровоцированных выделением гормонов, нормальным образом реагирует на красивую женщину.
— Познакомились? — входя в комнату. — Вот личные дела на каждого из вас, что нужно, главное, что вы можете знать друг о друге.
Хотелось ему ответить, что Сенцов может спросить, что и как тут происходило у того своего сотрудника, который за соседней стеной, используя дыру, что прикрывала картина, слушал наш разговор. Причём, это понял я, это почувствовала Ольга, Якут, так и норовили в ту сторону посмотреть и старшина, и капитан. Не сложно догадаться, что здесь собраны те люди, которые обладают некими особенными способностями. И то, что сейчас собирается довести до нашего сведения майор, невозможно выполнить без нашего участия.
— Вы должны помочь взять штурмом башню Дона! — майор начал излагать суть моего первого задания в этом времени.
Башню? Пусть ее. Я не буду перебирать с заданиями, не стану капризным… кем там? Капитаном Евразии? Я стану тем, кто будет выжигать скверну на нашей планете. А Родина — она всегда одна, пусть и носит различные имена. Сейчас это Советский Союз, — всё едино, всё это наше Богом спасаемое Отечество!
— Таким образом, если бы мне была поставлена задача изучить психологический портрет человека лет за сорок, имеющего не только боевой опыт, но и командный, носителя высшего образования с гуманитарным уклоном, но последнее и так подлинно известно, я бы обратил внимание на красноармейца Туйманова. На роль командира группы объект изучения подходит… условно, если только не классовый враг. Доклад окончил, — сказал профессор Фридман, но не спешил закрывать свою папку.
И вопросы, конечно же последовали.
— Можете дать оценку его лояльности Советской власти и курсу, по которому нас ведёт товарищ Сталин? — спросил Сенцов.
— Мало данных. Он, словно другой человек, модели поведения разнятся и маркируются на «до и после». На него воздействовала альфа, и теперь это мыслящий человек, чьи процессы познания могут быть ускорены. Но я не вижу отклонений в психологии. Скорее красноармеец имел психические отклонения ранее, о чем свидетельствует… — профессор стал выискивать в своей папке нужный документ. — Вот. У него были три срыва, связанные с гибелью товарищей. Избил важного пленного. Но тот человек, которого я видел, а не работал по бумагам, другой. Он более взвешено подходит к решениям, срывов не должно быть. Шпион ли он, сказать не могу.
Последние слова Фридман сказал неуверенно.
Сенцов неуверенность профессора понял правильно. Сложно утверждать, что кто-то не шпион, когда в тридцать седьмом году этих самых шпионов, казалось, было полстраны. Даже в белорусском Полесье, в деревнях, которые расположены в болотах и соединяются с большой землёй два месяца в году, и то японских шпионов находили [исторический факт]. Так что враг не дремлет и мечтает уничтожить советское государство.
— Что нам от него ожидать? Не случиться ли так, этот вольнодумец просто не захочет служить и сбежит? — спросил Сенцов.
