Ставни захлопнулись. Другого ответа не последовало. Я какое-то время подождал у входа в дом, прислушиваясь – не чеканят ли шаг по лестнице, не скрипят ли половицы на первом этаже.
Нет. Никому не нужен Ольгерд из Квинты, даже если вылить нечистоты ему на голову и не извиниться.
Впрочем, иногда меня замечали.
– Эй, не желаете ли починить ботиночки? Лучше всех чиню, не пожалеете! – окликнул меня подмастерье.
Ближе к центру города появлялись и другие ремесленники.
– Сыграй нам энту, как ее… – голосил подвыпивший стражник, – …про бабу дородную! Больно хороша…
– Может, и сыграю, – загадочно глянул на пьяницу дудочник. Намека не поняли. Музыкант уточнил: – Как сытно поем.
Вот как следует просить подаяния! У дудочника не было заплаток на плаще, не было и дырок в осенних шароварах. Даже обувь у него не боялась лужи.
– Доброго денечка! – я снова приподнял головной убор.
Ольгерд не был нужен и здесь.
«Вероятно, мне следовало заняться не душами, а духовыми инструментами».
Когда я отдалился от музыканта, ветер принес мне обрывки сплетен:
– Энто кто был? – спрашивал подвыпивший.
– Кажется, наш бондарь, – неуверенно ответил дудочник.
– У нас завелся бондарь?..
Я ускорил шаг. Дудочник дважды в сезон захаживал выпить наливку во время службы. А пьяница однажды остался ночевать в часовне, когда над Горном изливались грозовые тучи. Какой бондарь оказался бы столь щедр? Видит само двойное солнце, Мать испытывала меня. Проверяла верность заветам.
– Здрасьти, кхех-кхе, – небрежно поздоровался кто-то.
От неожиданности я остановился. Повертел головой: пустая дорога, наглухо закрытые ставни…
Из переулка, прихрамывая, вышел несуразный человек в смердящих лохмотьях.
«Старые куртизанки, плуты, ремесленники и нищие. Вот и все, кому нужен святой отец Ольгерд, а вернее, его денежки».
Я невольно отшатнулся и тут же раскаялся. Мать двойного солнца учила милосердию, а я стал его бояться, как болезни. В моем кошеле лежал последний серебряк без единого медяка. И как подавать, когда сам вот-вот окажешься в лохмотьях?
– Э-э, доброго вам, э-э… – я поглядел на пасмурное тусклое небо.
«Дня, вечера? Проклятье, что я несу?!»
Дрожащая рука нищего потянулась ко мне, ладонь повернулась к небесам. И без яркого солнца видно, кому из нас серебро нужней…
– Ну и выбор, а? – прокряхтел попрошайка и странно улыбнулся. Те зубы, которые у него еще оставались, были коричневыми, как влажная кора. – Подать, как положено, иль выполнить долг перед общиной? Маленький человек с двумя больши-ими, кхехе, долгами…
Я потоптался в грязи:
– Ч-что, простите? Мы знакомы?
Попрошайка постоянно то ли покашливал, то ли смеялся, опираясь всем весом на здоровую ногу. Он говорил неторопливо, но сбивчиво:
– О, хе-кхе, нет, простите. Так уж сложилось, что я знаком со всеми понемногу, когда настанет миг, а со мною – незнаком никто, покуда, опять же, этот миг не случится. – Ладонь нищего вернулась к лохмотьям.
Я часто заморгал:
– Ничего не понимаю, признаться, я…
– Вы из часовни. Матерь солнц, плюющаяся паства, кхе, и сыреют сухари на столе у алтаря. А еще этот мальчик, проныра, много берет и мало делает… Похоже, вы, хе-кхе, и впрямь святой!
Попрошайка стал держаться левой рукой за подмышку, будто был ранен или испытывал страшный зуд там, под балахоном. Я промямлил, стараясь не вдыхать запах сырости и грязного тела:
– Меня зовут Ольгерд, и я не святой. Просто несу Ее свет туда, где в нем нуждаются…
– Нужда, нужда, – прокашлялся или посмеялся нищий. – И святому человеку иногда нужно чудо, не так ли?
Я посмотрел в небо. Все заволокло тучами. Тени в Эритании всегда казались мне гуще и… длиннее? Впрочем, так и должно быть в мире, где не осталось чудес, только расплата за грехи. Я стою перед больным, возможно, умирающим человеком и не могу отдать последний серебряк во спасение.
Свет солнца слишком хорош для таких, как я. Тем более свет двойного солнца…
– И вот оно, ваше чудо, – вдруг широко улыбнулся нищий. – Собственной персоной, кхе.
Я с сомнением оглядел улицу. Безлюдная, темная, узкая – так и строили рядом с болотами, едва находили надежный уголок земли, куда не приходится вбивать сваи. Мы стояли вдвоем, а вся жизнь шла в десяти домах дальше, к центру, у рынка. Возможно, сегодня меня еще и ограбят? Рука сама коснулась кошеля.
«Простите, но я крайне спешу», – стоило бы мне ответить. Но тогда я не только откажу в милостыне, но и в простой вежливости. Отец Мафони учил меня другому.
– Что за чудо, кхе-хе, спросите вы, мой будущий друг? – не отступался нищий. – Я вижу то, чего никто не видит! Грядущее, о-о-о, сколько в нем горестей и бед!
Монета грела мои пальцы. Я подумал, что отдавать целый серебряк безумцу не имеет смысла – он потеряет его через день.
– Но не для вас, – продолжил попрошайка, – мой будущий друг. Или приятель, кхе?
«Может, милостыня для нищих безумцев – крохи чужого внимания?» – Я обернулся в сторону дороги.
– Простите, но я крайне спешу, и…
– Скажите мяснику под большим деревом, что знаете, кто взял кольцо.
Ветер с юга отнес запах нечистот дальше, и я глубоко вдохнул.
– Что? Какое кольцо?..
