– А если нет? Если откажутся, как те, до них, веселые и шумные, как те, что до тех, все в зеленом, грустные и голодные, и как те, что были совсем давно, так давно, что я не помню, какие…
Я вздохнул и потер слишком старые суставы на локтях.
– Тогда, Танзана, тебе можно с ними поиграть.
Она подпрыгнула дважды. Шлеп-шлеп. Брызги. Ни капли на ее стопах. Виноватый взгляд:
– Даже если они совсем-совсем не захотят?
– Даже если не захотят.
– Если будут просить не играть с ними? Никогда не играть?
– Даже если так.
Она опустила глаза, недолго боролась с собой:
– И если снова заплачут?
– Если заплачут или будут ругаться. Можно.
На ее лице расцвело облегчение. Она похлопала в ладоши и снова засуетилась, расплескивая воду.
– Как хорошо! Спрашивать только у дяди Эскиля! Я помню…
– Почему? – без особой надежды спросил я. Не дождавшись ответа, подсказал. – Потому что мы друзья.
Танзана испуганно посмотрела мне в глаза и резко закивала:
– Мы! Друзья навек! И тетушка Кирин! И маленький Дад.
Память – ее слабое место. Она морщилась, шевелила губами, пытаясь извлечь имена.
– И многоликий Чинщик, и… хорошенький такой, его я вспомню, если увижу!
Танзана давно не видела многих из них. Как и я. Хорошо, когда и не нужно видеть своих друзей.
– И… и еще…
Много кругов возле воды, не осталось на полу сухого места. Вдруг она взмахнула руками над чашей и бросилась в нее по самую грудь. Поболтала ногами, чуть не провалившись целиком, сообразила согнуть колено и вновь показалась над водой. В ее руках, отвратительно крича, трепыхалась птица.
– И утки! – перекричала ее Танзана и высоко подняла.
Я помолчал, распрощавшись с тишиной. Тонкие пальцы разжались. Бестолковая птица вырвалась из хватки и захлопала крыльями. Бросилась искать свободу.
– И утки, Танзана.
Не было никакой свободы. И не было никакой дружбы. Ни здравомыслия, ни покоя. Даже тишина… и та покинула нас.
Остались одни херовы чудеса.
