Танзана собрала волосы в руке, склонилась над медной чашей и прижалась щекой к водной глади. Вечный друг ее – влага, нанесенная в ладонях, стекшая с одежды, волос, кожи. Пойманные птицы разбрызгивали воду крыльями, стряхивали с хвоста…
– Шаги, – сказала она. – Много-много ног, подковы в грязи, рябь на воде…
Я прошел по тонкой безводной тропе, оставшейся на полу за Танзаной. Медленно сел на отсыревший плетеный трон, в котором давно не было никакой нужды. Осталась в нем лишь старая память, точно останки павших, точно голоса моих братьев в поросших плесенью стенах. Жаровни, пылающие круглый день, уже не спасали. От сырости пела ломота в костях. Пламя бесновалось, отражаясь в воде.
– Зачастили они к нам, не находишь?
Танзана испуганно подняла голову. Давно уж неясно, за кого она радеет: за себя, за своих дурацких плавучих птиц, за гостей?.. За всех тех, кто никогда ей не станет другом. А еще дольше мне не было до ее тревог никакого дела.
Целую вечность я люблю лишь гулкую тишину.
– Сколько их? – я потер поясницу ладонями. Еще немного боли. Только в тишине боли нет.
Танзана не любила скуку.
– Больше, чем наших пальцев, – не окунувшись, ответила она, а взглядом уже блуждала вдоль стены с жаровнями.
Когда перед тобой весь обозримый мир, отчего-то тянет любоваться мелочью. Близким, досягаемым. Или Танзане нравилось что угодно, что не для дела. Все бесполезное, бестолковое привлекало ее, как сороку.
– Мне нужно знать.
Тяжелый вздох, всплеск воды. Ни одного пузырька не поднялось на поверхность. Торчат ли ее волосы там, как свесились здесь?
– Начало им – от реки, а прячут хвост за лесом. Дым-туман, – подумав, добавила она.
Походные костры. Целое войско.
– Есть цвета?
Танзана любила называть цвета.
– Как туман утром. И земля в углях. А солнца три, ни одно не светит.
Восходы.
– Что слышно в тумане?
Нырнула Танзана по самые плечи, расплескалась вода. Поднялась через три полных вдоха, прогнала мою тишину. Крупинки воды, точно по листку, стекали по волосам. Не ведали, куда им: остаться здесь, в прядях, или там, под кувшинками, темной гладью.
– Голоса поют. О теплом ветре и жарком солнце, горькой траве в низинах, колючих ветвях за порогом, о темной густой воде, не моей, – Танзана тряхнула головой. – Один не поет о матери. Ищут везде, но идут одной дорогой…
Еще один нырок.
– Что ищут?
Новая лужа воды. Танзана выпрямилась. Ее глаза распахнулись, лицо озарила улыбка. Она затараторила:
– Чистое – всех цветов! Блестящее, грязное, ледяное!
– Танзана…
Она надула губы и отвернулась.
– Железо, – буркнула, словно каждый видит как она и слышит не хуже.
– Железо…
Убийца моей тишины. Все едут за железом, а находят себе большие камни. Столько камней нет в этих землях, чтобы достался каждому.
– Кто их ведет?
– Как мама утка? – она улыбнулась широко-широко. На дальних зубах уже появились темные пятна.
Хорошие зубы Танзаны не несут пользы, не прибавляют тишины.
– Как мама утка, – кивнул я.
Кому, как не мне, знать ее тяготы. Полный выводок гадких, бестолковых утят. Боль в костях. Шум и гам, никакого покоя.
– Впереди не тот, кто позади, – изрекла Танзана очередную свою загадку. Насидевшись с ней две дюжины лет и сам уже не знаешь, свихнулся ли или познал язык безумия. – Белый весь, чужой, блестит, словно монета, и тусклый, все прячет, скрывает…
– Тот, кто ведет, остался в хвосте?
Танзана радостно закивала. И снова вытаращила глаза, испугавшись неведомо чего. А потом нырнула, и долго-долго я наслаждался тишиной.
Всплеск, вытаращенные глаза, Танзана во всем своем естестве:
– В телеге лежит, но не спит. И не бодрствует! Не хочет, чтобы его нашли, совсем спрятался…
– Мертвец, – угадал я. Танзана снова обрадовалась и надумала еще раз нырнуть. Я прервал ее: – Сейчас мы не играем.
Давно уж все выросли, чтобы играть. Сев прямо в лужу, обхватив ноги тонкими руками, Танзана начала просить:
– Дядя Эскиль, мы с ними подружимся?
Небольшое мгновение сладкой тишины. Она подползла на коленях и ткнулась лбом в ладонь. Я растрепал волосы на ее голове. Сухие, мягкие волосы.
– Конечно, Танзана. Если они захотят с нами дружить.
Она опустила голову, протяжно вздохнула.
– Обычно никто не хочет…
И я снова погладил ее по затылку. Велика беда.
– … ни дружить, ни играть, – вот-вот ударится в слезы.
Я двумя руками потер ее плечи и приподнял, чтобы Танзана не заревела мою одежду. Не всем так нравится вода.
– Мы очень любим гостей, верно? – Танзана закивала, и слезы потекли по ее щекам. – Потому мы обязательно с ними встретимся.
– Скоро?
– Очень скоро.
– Когда-когда-когда?..
Вечное большое дитя. Большие, размашистые мокрые следы.
– Помнишь, что я говорил тебе?
Танзана любила, когда угадывали. И ненавидела, когда приходилось запоминать. Она поднялась и спрятала руки за спиной, очень неуверенно покивала. Я не стал просить ее повторять – пустое дело.
– Таковы правила. Для начала мы встретимся… – Она закусила большой палец на левой руке, на лице – мука нетерпения. – … и я спрошу, станем ли мы друзьями.
Танзана закивала, будто все помнила. Поднялась и сделала два круга возле чаши с водой, шлепая босыми ногами.
