Я стоял возле алтаря, не зная, что сказать. Прихожане ждали от меня руководства, прямых ответов, чудес. И в один миг были готовы броситься в драку с ближним вопреки учению и моим словам. Как, во имя всего святого, мне полагалось с этим управиться?
– Кех, хех, – закашлялся Смердяк, и мне стало его невыносимо жаль.
Жестом я предложил ему присесть на скамью и торопливо подал наливку из остатков. Смердяк жадно припал к кубку и тут же осушил его, перепачкав подбородок и лохмотья на груди.
– Спасибо вам… э-э… – совсем растерялся я, не зная, за что именно благодарю.
За то, что не способен управиться с собственной паствой? За то, что подвожу милосердную Мать, а нищие исправляют мою оплошность?
– Не тревожьтесь, святой отец, хе-кхе. Видел я, отступят тени, – нищий утер губы замызганным рукавом, – и яркий свет, хе, зальет болота, топи…
Я молчал, сжимая пальцы, будто в мольбе.
– … и вы, мой друг, будете впереди всех-кх. Продолжите дело Ее…
Сердце пропустило удар. Смердяк улыбнулся, показав коричневый ряд зубов, и отставил кубок: его рука мелко дрожала.
– И отметит вас, кхе, преподобная Ренна, искоренительница чудес, карающая длань. Мать двойного, слепящего солнца…
Я поднял брови:
– Ч-что? Не понимаю, что вы такое говорите…
– И мы с вами станем ее герольдами, мой будущий – или нынешний? – друг, ке-кхе. Сделаем мир светлее, а?
Судорога на его лице могла бы походить на подмигивание. Моя голова шла кругом.
– Мы с вами непременно завершим ее дело, ке-хе, видел я, – сказал нищий провидец, и я виновато улыбнулся. – Дело Матери двойного солнца, так?
«И в самый темный час вернется она, и взойдет двойное солнце, прогоняя тени до конца времен», – писали в одной из книг в хранилище Мафони.
Я кивнул, задержав дыхание:
– Таков мой долг.
Когда Смердяк ушел, я рухнул на новенькую скамью, которую предоставил общине поланский купец.
– Ренна? – я почесал затылок, отдышавшись. – Кто такая Ренна?..
Я покосился на скорбный лик Матери. В нем не было ни подсказок, ни ответов.
Мне не следовало быть здесь. Слишком ясное солнце, слишком погожий день. Много гуляк, праздных господ, сплетниц, приставучих детей и их беспокойных нянек. Глаза, любопытные и зоркие, безнаказанно оглядывали улицы, заулки, подворотни и даже самые темные углы Оксола. О, нет. Уж кому-кому, а мне точно не следовало здесь находиться.
– Отойди, – в испуге сказал юнец, прижавшись к стене, и прихватил своего брата или друга за рукав, утянув в сторону. – Слышишь? Сюда, ко мне…
Я осторожно обошел их с правой стороны, даже не коснувшись. Не было причин так широко раскрывать глаза и вжиматься в стену – я не знал их имен, а здесь еще не прослышали о моем. Просто три человека повстречались среди близко построенных друг к другу домов. Просто двое были сильно моложе и меньше ростом. Просто один из них прогуливался по городу, где ему точно не следовало показываться при свете дня.
Нет, мне вовсе не стоило появляться здесь. И все же…
Не потому ли я покинул родную деревню? Не с того ли началась моя взрослая жизнь? Я презирал чужие порядки. Какая забава в том, чтобы всю жизнь плясать под чужую дудку, скажите? О, я обходил все правила, о которых только слышал. В особенности – правила видных людей. Жизнь моя началась как игра. Множество игр. Шалости с бросанием камней перед усадьбой графа Ротфри, затем – игры с чужими медяками, чужими жизнями на задних дворах, ловля купцов в подпитии и роковая ставка на жеребца, после которой я уяснил навсегда: не так уж я и велик для Оксола…
С неба обрушились крупные редкие капли дождя. Я вступил в лужу и раздавил свое отражение. И как так выходит, что старые уроки забываются, и уж нет тебе никакого дела до того, какая придет расплата?
Нет, мне не стоило быть здесь, и все же я шел по улицам, наслаждался скупыми лучами солнца, уступал дорогу женщинам и детям. Правила, правила… от себя не укроешься до конца своих дней. Я пресытился всеми запретами. Прятаться на отшибе, в глуши, где с утра до ночи гнешь спину, пытаясь раздобыть дровишки и пару ломтей хлеба? Я был самонадеян, полагая, что в свои годы легко управлюсь с такой долей.
– Пошли прочь! Вон! – щелкнул хлыстом извозчик, и крепкая двойка скакунов протащила карету по размытой дороге, распугав зевак и дворовых псов.
Грязь облила мои сапоги и правую штанину, но я лишь улыбнулся и неспешно двинулся следом, выбирая островки земли посуше. Лорды погоняют извозчиков, извозчики гонят люд с дороги, а простой люд пинает собак и домашний скот. Таковы порядки.
Всякому городу нужен свой порядок. И всякому порядку нужны его смотрители. Рука, оставшись без пальца, уже не может считаться здоровой рукой, вам ли не знать? Я слишком стар, чтобы устраивать свои порядки, а в душе слишком юн, чтобы подчиняться чужим. Покинув Криг и свой пост смотрителя, я нанес увечья не только городу, но и самому себе.
