Но было поздно. Марвуд уже открыл дверь и первым переступил порог. Кэт последовала за ним. Откровенно говоря, она была рада, что у нее есть сопровождающий. В нос ударили знакомые запахи сырости, золы и свежих опилок. Кэт и Марвуд быстрыми шагами переходили из комнаты в комнату, но ничего из ряда вон выходящего не заметили. Наконец Марвуд поднял засов, отпирая дверь, ведущую во двор.
– Вот бездельник! – покачала головой Кэт. – Я же велела Ледварду перед уходом убрать отсюда парусину и вывесить ее сушиться.
Гора холстины валялась у стены, отделявшей двор от бывшей богадельни. Кэт купила эти разрозненные куски оптом у Министерства военно-морского флота. Полинявшие и залатанные, они больше не годились для той цели, для которой были предназначены. Однако паруса помогали защитить от непогоды слои свежего раствора и штабеля леса.
Рассерженная на Ледварда, Марвуда и особенно на Грейс Хадграфт, Кэт взялась за угол ближайшего паруса и потащила его к навесу сарая, в котором раньше держали домашнюю птицу.
– Дайте я, – вызвался Марвуд.
Его голос тоже звучал сердито, и это вывело Кэт из себя еще больше.
Не удостоив Марвуда вниманием, Кэт продолжала тащить парус. Швырнув трость на землю, Марвуд взялся за второй угол.
Кэт взглянула на него:
– Вам вовсе незачем…
– Стойте! Замрите!
Кэт выпустила угол паруса:
– Это еще почему?
– Что там такое? – произнес Марвуд, указывая на землю.
Когда Кэт стянула парус, лежавший наверху кучи, стал виден и тот, что лежал под ним, и участок земли вокруг. Холстина и почва оказались сухими – верхний парус защитил их от дождя. Ткань была покрыта пятнами, похожими на ржавчину, их окружали кляксы поменьше, а на голой утоптанной земле виднелись темные разводы.
Кэт прокашлялась.
– Это… это может быть что угодно.
Марвуд присел на корточки, послюнил кончик пальца, потер одно из пятен и стал внимательно разглядывать свой палец.
– Нет, это не что-нибудь, а именно кровь.
Как заповедовал наш Господь, на седьмой день я отдыхал.
Тело человека без лица обнаружили на месте сгоревшей богадельни в понедельник утром, а сегодня воскресенье, первый день октября. Проснувшись, я сразу подумал о пятнах крови, которые мы с Кэт обнаружили вчера во дворе перед конторой. Никаких доказательств, что это кровь убитого мужчины, мы не заметили. Ничто не указывало на то, что он был зарезан и забит дубинкой именно там. Но я практически не сомневался, что так оно и есть. Стоило мне увидеть кровь, и произошедшее отчего-то стало для меня реальнее и страшнее; подобного я не испытывал даже после того, как увидел тело в подвале Раша.
Усилием воли я выбросил эти воспоминания из головы. Я попытался дать себе несколько драгоценных часов отдыха от этого безрадостного, не приносящего плодов труда – расследования убийства на Чард-лейн. Противоречивые результаты моих изысканий перепутались в голове, не желая выстраиваться в четкую логическую цепочку и больше напоминая гору осенних листьев, трепещущих на ветру. Я призвал на помощь всю свою силу воли, чтобы избавиться от этих мыслей, а также не думать об угрозах Даррелла и о злобе и коварстве его хозяина Бекингема.
Я пролежал в кровати до начала двенадцатого, слушая нестройный перезвон лондонских колоколов и шум в доме, – снизу доносились звуки пилы и молотка. Вчера, после ночной встречи с Дарреллом, я велел Сэму укрепить замки и засовы, чтобы в дом не проник ни один злоумышленник.
Вместо того чтобы думать об убийстве, я стал размышлять о Грейс Хадграфт: вспоминал ее нежный голос, прекрасные сияющие глаза, вчера то и дело поглядывавшие в мою сторону, манеру говорить с придыханием. Я подумал о состоянии отца Грейс и о том, как приятно обзавестись женой, которая создаст для меня уютный домашний очаг в новом опрятном доме, будет следить, чтобы я питался как следует, сидеть рядом за столом, когда я ем, ложиться со мной в постель и, даст Бог, подарит мне детей.
Но разве эта мечта так уж несбыточна? Ведь я молод, честолюбив, служу в канцелярии лорда Арлингтона. А господина Хадграфта впечатлило даже то, что я внучатый племянник покойного и не очень-то оплакиваемого олдермена Марвуда.
На некоторое время эти грезы сделали меня почти счастливым. Вот только вчерашние воспоминания о Кэт не шли из головы: ее презрительный взгляд, когда она обвиняла меня в наивности, и – что еще хуже, гораздо хуже, – выражение ее лица, когда она вошла в гостиную Хадграфта и обнаружила меня на диване с Грейс.
Она смотрела на нас взглядом раненого зверя, и казалось, будто нож вонзил именно я.
Как и у покойного господина Хэксби, у Кэт было свое место в церкви Святого Павла в Ковент-Гардене. Проповеди – самый удобный повод и на других посмотреть, и себя показать. Это была скромная церковь, созданная Иниго Джонсом еще до гражданской войны как часть площади, спроектированной им по заказу лорда Бедфорда. Кэт ходила туда раза два-три в месяц и вносила тщательно высчитанные суммы пожертвований для приходских бедняков.
