– У меня есть рассказы, есть повести. Но я нахожусь в ситуации, когда все время должен писать сценарии. Это, конечно, несерьезная отговорка, мол, жизнь заставляет. На самом деле происходит именно то, что должно происходить: каждый раз, увлекаясь некой идеей, я прихожу к необходимости выразить ее именно таким способом – кинопрозой.
– А что приходит раньше – сюжет для литературы или сюжет, интересный для кино?
– Это всегда литературный сюжет, который можно написать, как повесть, а можно – как киноповесть. И, поверьте, каждый раз передо мной непростая дилемма. Но все же есть робкая надежда, что, начиная с «Парада планет» и «Слуги», если вместо слова «киноповесть» напишу просто «повесть», то читатель воспримет эти вещи как прозу.
– Два года работы в суде дали вам пищу для первого сценария «Слово для защиты». Вы нигде больше не служили?
– Почему же? Служил в армии, но потом рано профессионализировался, в 25 лет, а в 26 лет уже встретился с режиссером Абдрашитовым.
– И где же теперь берете своих героев?
– Сам не знаю. Но раз они откуда-то берутся, значит, я еще жив и, надеюсь, могу еще что-то придумывать. Герои и сюжеты приходят сами.
– И «Время танцора» пришло само? Где были подсмотрены эти неправильные герои, каждый шаг которых – вопреки, а не благодаря?
– Сюжет родился из пустяка. Я увидел в газете фотографию сухумского забора, на котором было написано: «Здесь живут казаки». И подумал: «Как интересно, должно быть, когда приезжает к воевавшему человеку жена, а он спит в чужом доме, на продавленном другими телами диване. Жена лезет в шкаф и видит платье, которое не успела забрать другая женщина, вынужденная из этого дома бежать». Отсюда все и размоталось.
– В киноиндустрии вы – продукт особый, штучный, тексты ваших сценариев несут на себе отпечаток нестандартности, а часто и вовсе бывают не поняты читателем. Эта нестандартность просчитана или просто свойство натуры, не склонной к обычному бытописательству?
– Каждый раз работаю с огромными сомнениями, и для меня важно, чтобы моя работа имела успех у меня самого, ну хоть какая-то уверенность была: это неплохо. Вот единственное, о чем я думаю.
– А если решаете, что написанное «неплохо», кому первому показываете?
– Тех, кому это можно показать и кому это вообще интересно, все меньше и меньше. Разумеется, есть люди, которым я доверяю, и даже по первым реакциям вижу, получилось или нет. И, знаете, во мне постоянно живет надежда: человек возьмет мою книжку в руки, прочитает и увидит в ней и прозу, и кино…
– А ваши сценарии вам не мстят? Бывает так, что вы сочиняете сценарий, а жизнь, с которой он сочинен, оказывается значительно более непредсказуемой и потому вносит свои коррективы?
– Пока такого не было, более того, иной раз и подтверждалось что-то, даже железнодорожная катастрофа – совпало все, вплоть до названия населенного пункта.
– Я знаю, что так было с вашим фильмом «Остановился поезд». «Очень чуткое ухо у драматурга Миндадзе», – так выразился об этой вашей способности Вадим Абдрашитов. У вас и глаз видит дальше и глубже? Вы как-то ощущаете свой дар предвидения?
– Нет, конечно, ничего подобного я не ощущаю, никакого дара предвидения нет, есть просто совпадение. А вот что точно каждый раз ощущаю, так это огромную тяжесть от необходимости работать, писать и от неизвестности – выйдет из этого что-нибудь или нет? И пока работа во мне вызревает – мучительно, с сомнениями, – это сказывается на жизни.
– Когда после фильма «Остановился поезд» катастрофа, описанная вами, в точности повторилась в жизни, повторилась самым необъяснимым образом, что вы ощутили?
– Ну, это-то было как раз объяснимым образом. Таких катастроф тогда случалось немало, просто о них не писали.
– Сейчас пишут много.
– Сейчас пишут достаточно и даже получают от этого определенное удовольствие. Катастрофизм просто-таки разлит в воздухе.
– О вас говорят, что как сценарист вы никогда не вписывались в свое время, значительно его обгоняли. А что сегодня может придумать сценарист, чтобы вновь обогнать время?
– Я никогда не хотел обгонять время, просто писал ситуации, людей. Собственно, задача всегда одна и та же – написать просто про человека, не более того. Про человека в определенной ситуации. Ну а в каком срезе, в каких обстоятельствах – это уже каждый раз по-разному.
– А что для вас главное в жизни?
– Самое главное – это себя понять и чтобы потом из этого что-то вышло.
– Вы продолжаете себя постигать?
– Конечно. Я человек очень частной, интимной жизни. Мне интересно общаться не вширь, а вглубь. Чем больше компания, чем более формальны отношения, тем больше я вяну. Уходят силы. И когда приходится ради работы бывать на фестивалях, чувствую себя плохо, неуютно. Гораздо легче, когда два-три человека – тут я, бывает, могу стать и душой компании.
– А волнует ли вас быт?
– В наши дни он не может не волновать. Я, конечно, расколот и частично живу в вымышленном мире своих персонажей. Но частично и в этой жизни, которая не позволяет слишком отвлекаться.
