Боль. Первой всегда появлялась боль. Боль в груди. Я словно плыла в океане: то всплывала на поверхность, и мою грудь охватывали стальные тиски боли, то глубоко погружалась в тёмные воды, и боль исчезала, впрочем, как и всё остальное. Иногда до меня доносились отрывки фраз, но я не понимала их значения. Я не помнила голосов. Я просто слышала кусочки чьих-то разговоров сквозь толстый слой воды.
А потом я вдруг начала слышать сквозь толщу воды стихи. Такие до боли знакомые стихотворения, читаемые таким до боли знакомым голосом. Сначала до меня доносились отдельные строфы, перемешанные с обрывками разговоров, причём голосов стало намного больше, чем было до этого. Но с каждым разом, когда я слышала строфы, слой воды становился тоньше и тоньше, а слышала я всё лучше и лучше.
Я вдруг стала понимать, что теперь иногда погружаюсь в сон, а иногда просыпаюсь. И после каждого… сна я чувствовала себя всё лучше и лучше. Лучше и лучше чувствовала, причём не только боль и звуки, ко мне возвращалась и вся остальная чувствительность. Мысли… становились быстрее, осознаннее. Мысли складывались в целые размышления. И появились сновидения. А ещё ко мне постепенно стала возвращаться память… Воспоминания перемешивались со снами, разные воспоминания, счастливые, печальные, кошмарные.
И вдруг я вспомнила, кому принадлежал чарующий голос, что читал мне стихи. Я вспомнила и сами стихи. Но когда я это осознала, голос внезапно замолчал на середине главы. Я немного подождала, вдруг это была вынужденная пауза, но Том не продолжил чтение. И тогда я решила продолжить сама, по памяти, так как этот отрывок знала в совершенстве:
— Я к вам пишу… чего же боле?.. Что я могу ещё сказать?.. Теперь я знаю, в вашей воле… меня презреньем наказать… Но вы, к моей несчастной доле… хоть каплю жалости храня… вы не оставите меня…
— С возвращением, Тинь-Тинь… — услышала я бархатный баритон спустя полминуты и, открыв глаза, улыбнулась.
— Привет.
Я лежала на функциональной кровати, заботливо укутанная кем-то в лёгкое одеяло, а рядом со мной на стуле сидел он. Том. Красавец-Том в любимом хирургическом костюме тёмно-синего цвета.
— Как себя чувствуешь? — с широкой улыбкой на лице поинтересовался он.
— Нецензурные выражения использовать можно? — хрипло уточнила я, ведь грудную клетку всё ещё саднило от боли.
— Здесь дети… — оглянувшись по сторонам, с усмешкой ответил Том.
— Тогда нормально, — тяжело вздохнула я, а потом неуверенно спросила: — Я всё-таки умерла?
Услышав мою реплику, Том громко рассмеялся в ответ.
— Знаешь, мне немного обидно слышать такое, потому что я почти две недели боролся за твою жизнь.
— Но как такое возможно?.. — тихо проговорила я, поскольку в моих последних воспоминаниях он выглядел совсем по-другому. В тех самых ужасных воспоминаниях… — Неужели мне всё это приснилось? Какой… какой сейчас год? Что произошло?..
— Ох, Тинь-Тинь… — с тяжёлым вздохом протянул Том, а потом с прежней улыбкой продолжил говорить: — За окном двадцать второе мая тысяча девятьсот девяносто шестого года. Ты хоть знаешь, где находишься?
Я растерянно посмотрела ему за плечо и по огромным оконным пролётам, выполненным в готическом стиле, быстро узнала место своего пребывания.
— В Хогвартсе? — уточнила я и по широкой улыбке сразу поняла, что мои догадки верны. Внимательно присмотревшись к Тому, я всё же заметила, что в его внешности были кое-какие отличия от воспоминаний сорокалетней давности. — Твои виски… ты поседел…
— Да, — рассмеялся он в ответ, проведя рукой по чёрным волосам средней длины. — Последняя остановка твоего сердца заставила меня сильно понервничать.
— И сколько их было всего? — поинтересовалась я и тут же получила исчерпывающий ответ:
— Четыре.
— Надо же, — протянула я, всё ещё изумлённо глядя на того молодого хирурга, что сидел передо мной и насмешливо смотрел прямо на меня. — Неужели нейрохирург сумел зашить рану сердца?.. Где ты пунктировал перикард? В точке Пирогова-Делорма?
— Нет. Ларрея.
— Но откуда ты это всё знал?.. Я же не учила вас этому…
