По ночам, когда мы не оперировали, мы сидели на полу, и в скудном свете свечки Максим показывал мне атлас по анатомии, который утащил с собой. Показывал, что я делаю не так. Показывал как надо. Как лучше. Или он читал мне стихи. Наизусть он знал всего Пушкина. Особенно часто он читал мне «Евгения Онегина». Удивительный был человек!
— Он умер?
— Да. В сорок третьем наш маленький госпиталь взяли в плен. Он погиб сразу. Меня отправили в концлагерь. Даже не знаю, что было хуже: оперировать на фронте или в концлагере. Меня опять пытали. Но я не сдавалась. Помогала людям хоть как-то справиться. Выжить. Только медициной. Оружие я не могла взять в руки. Через полтора года американцы освободили наш концлагерь, и я наконец-то попала туда, откуда начала путешествие. Сорок пять лет назад. Ты представляешь себе эти сорок пять лет боли?
Я ошеломлённо посмотрел на Тину. Я не понимал, как такое могло быть. Как такая хрупкая с виду девушка могла вытерпеть столько.
— В концлагере я познакомилась с одной женщиной, она тоже была врачом, работала на кафедре нейрохирургии. И Делла позвала меня к себе. Я очень с ней сдружилась. Так я и стала работать в King’s College Hospital. Ты представить себе не можешь, что я из себя тогда представляла. Я была камнем, живым камнем. Мне казалось, что я не могу чувствовать ничего. Что человек во мне умер окончательно. Но я всё ещё пыталась отмыться, пыталась помочь людям. Мне тогда казалось, что если я спасу много людей, то там, в другом мире, меня простят за мои прошлые грехи.
— Как же ты тогда вышла замуж? — словно в трансе спросил я, медленно гладя её по руке.
— Да, это… Летом сорок пятого года к нам в отделение привели воспитанников сиротского приюта. Они тогда как раз оканчивали школу, и была возможность паре человек получить место в медицинском университете. И там был парень… знаешь, он был высоким, худым, с тёмными волосами и чёрными бездонными глазами. Я бы даже сказала, что он был красивым. Но от него просто тянуло какой-то непонятной мне энергией. Он абсолютно не слушал женщину, которая устроила экскурсию, постоянно перебивал, ехидничал. Я прикрикнула на него. Подошла к нему и сказала что-то вроде, чтобы он шёл домой и таким соплякам, как он, здесь не место. Было видно, что я очень его разозлила. И я сама тоже разозлилась. Но взяла себя в руки и просто ушла оттуда.
— Я не понимаю…
— А теперь представь моё лицо, когда этот же самый парень пришёл ко мне в отделение зимой и предъявил бумагу, чтобы ему разрешили присутствовать на операциях. Он поступил, представляешь? И у моего заведующего, Генри, он выпросился, чтобы присутствовать именно на моих операциях. Я была в бешенстве. Но поделать ничего не могла. На каждой операции он получал от меня тонну упрёков. И всё терпел. Было видно, что он с каждым разом ненавидел меня всё больше и больше, но он терпел. А потом я поняла, что с ним было не так.
Он был волшебником. Я не сразу его раскусила, но потом, приглядевшись, поняла это. Я поймала его с поличным и в приватной беседе заявила ему, чтобы он не маялся дурью и шёл работать в ваше министерство или ещё куда-нибудь. Он же просто достал свою волшебную палочку и отдал её мне. Сказал: «Вернёте через пять лет вместе с дипломом и извинениями». Я положила её в сейф. Каждый день я проверяла на месте ли она, и она была на месте. Когда он пришёл на пятый курс, то я уже преподавала. На экзамене у всех преподавателей в среднем было по десять человек. А у меня в ту сессию был всего один. Ты уже догадался, кто это был?
— Да…
— Если ты считаешь, что у тебя скверный характер, то ты просто не видел меня в то время. Я была настоящей стервой. Я отчитала его от и до, спросила всё, что только знала сама, самые каверзные вопросы. И он мне ответил на все. Его терпение просто доводило меня до белого каления. Я поставила ему «хорошо». Единственное «хорошо» за всю его учёбу. И я действительно на вручении дипломов попросила у него прощения, а сразу после отдала и палочку. Я тогда надеялась, что больше его не увижу.
Но угадай, в какое отделение он пришёл в ординатуру? Тогда за него вступился мой наставник, Генри, я тебе про него говорила, и я была вынуждена принять его к себе в ученики. И я тогда сделала всё, чтобы он уехал работать куда-нибудь подальше, но у меня ничего не получилось. В то время я была уже заведующей, Генри нездоровилось. Я переругалась с главным врачом в пух и прах, но Том был блестящим студентом, и работать он хотел именно у меня.
— Том? — удивлённо переспросил я.
