— Нет, это
Галантия подняла подбородок в своей упрямой, гордой манере.
— Они простые крестьяне.
— Они… люди, — прорычал Малир.
В её выражении что-то изменилось. Злость отступила, словно отлив, оставив после себя только… разочарование.
— Как когда-то и я, — сказала она тихо, её слова эхом протянулись по этому огромному залу, прежде чем она отвернулась и пошла прочь, её платье развевалось, подчёркивая решимость в каждом шаге.
Малир мгновенно поднялся, протянул руку, будто мог физически удержать её, несмотря на расстояние, но ухватил только пустоту. Он вскинул руки и с шумным выдохом дал им бессильно упасть.
Чёртов его взрывной нрав…
Я поспешил за Галантией, потому что это требовало сглаживания, иначе я слетел бы с катушек. Я догнал её в большом зале, где слуги сновали туда-сюда, полируя серебро и меняя свечи в массивных золотых люстрах, свисающих с закопчённых перекрытий.
Я схватил её за руку и притянул к себе, острый укол пронзил грудь при виде её блестящих глаз.
— Иди сюда, милая.
Сжав своими маленькими пальцами мою рубаху, она обмякла в моих объятиях, её тело стало вялым, словно в нём слишком долго копилось напряжение.
— Я так устала.
— Я знаю. — Она прошла путь от потери себя до вора, что снял проклятие, всего за несколько недель. А теперь к этому добавилось разочарование от того, что она не могла овладеть тенями. — Хочешь наконец сказать, какого хуя он на этот раз натворил?
Она моргнула, её губы то раскрывались, то смыкались столько же раз, сколько она качала головой, пока наконец не сказала:
— Он ничего не сделал. Это я.
Это… совсем не то, что я ожидал услышать.
— Что значит — ты? Что ты сделала?
— Я… я не знаю. — Её голос дрогнул, уголки губ подрагивали. — Сначала всё было нормально. А потом он вдруг… напрягся. Разозлился.
— Ты же знаешь, у него взрывной характер. — То, с чем и я, и Аскер соглашались, что стало гораздо лучше: иначе Малир уже был бы на пути к тем фермам, чтобы разобраться с проблемой одним смертельным махом. — Он старается держать себя в руках, теперь, когда сбрасывает тени в тебя.
— В этом-то и было самое ужасное, — почти всхлипнула она. — Я ждала, что его тени вырвутся тогда вечером, но они не вырвались. Он был злой как-то… по-другому. Я не знаю как, но… это было ужасно. Совсем чёрное и… печальное.
— И это было там? — Когда она кивнула, я обхватил её прекрасное лицо ладонями. — Ты что-то сказала, что могло его разозлить?
Она покачала головой.
— Нет. Всё, что я сделала… ну, прикоснулась к нему. Я думала, ему понравилось, по звуку казалось, что понравилось.
Сильная тяжесть опустилась в мой живот, заставив меня окинуть быстрым взглядом большой зал в поисках следопытов. Для верности я увёл её в пустой коридор.
— Прикоснулась… как?
— Я… — Её голос угас, и то, как она сглотнула, ударило мне в уши. — Я коснулась его… ягодиц. Схватила, помяла, просто погладила — я правда думала, что ему понравилось. Я не понимаю, почему он так разозлился.
Эта тяжесть скрутила мне кишки, оставив горечь на языке. Ну конечно, она не понимала. Откуда ей, блядь, было знать, что в тех подземельях его так жестоко изнасиловали, что он кровоточил из задницы, когда я его нашёл? Худшее было то, что он даже не шелохнулся, когда я стянул его залитые кровью штаны, чтобы обработать разрывы и порезы. Он просто… лежал там, его душа была настолько раздавлена, что он даже не задал вопроса, почему какой-то чужак трогает его в том месте.
Я прикусил верхнюю губу. Как объяснить такую мерзость душе, такой чистой, как у Галантии?
Десять лет. Десять лет дружбы с Малиром, и он ни разу это не упомянул — и я тоже. Это было молчаливо понято. Если он когда-нибудь расскажет ей… что ж, я сомневался, что расскажет. Но это не давало мне права сделать это за него. И всё же просто отмахнуться и промолчать я тоже не мог.
— Ты помнишь, как разозлилась в ту ночь пира, мм? Когда он позволил своим теням играть с тобой, доводя тебя до возбуждения? — Я чуть запрокинул её голову и опустил губы на её лоб в долгий, нежный поцелуй. — Ты помнишь, что я сказал тебе тогда, в том коридоре?
Её глаза метнулись по моему лицу, прежде чем она кивнула.
— Что я злилась только на саму себя.
— Иногда мы срываемся на других, хотя на самом деле злимся на себя — за то, что нам нравится то, что, как мы думаем, не должно нравиться. — Я провёл большим пальцем по её губам, которые любил целовать по утрам, на ночь и ещё десятки раз между делом, когда никто не видел. — А может, мы просто не хотим, чтобы другие знали, потому что… нам стыдно, что мы это чувствуем. Или из-за того, как мы к этому пришли. Может быть, то, что когда-то было настолько мучительным, становится стыдно считать приятным теперь. Понимаешь?
Нахмуренные брови намекали, что она не понимает, но всё, что я мог сделать — это попытаться помочь им обоим преодолеть это.
— Пройдёшься со мной? Я хочу глотнуть свежего воздуха.
