Мари опять улыбнулась.
– Не думаю, что время действует таким вот образом, Пол. Чем старше становишься, тем сильней все начинает сливаться воедино. Начинаешь понимать, что жизнь никогда не была чем-то вроде прямой линии. Что это всегда были какие-то… каляки-маляки.
Она тихонько рассмеялась – обычная ее шуточка мимоходом. Но это описание попало в точку. Повсюду, куда я ни бросал взгляд в Гриттене, виднелись следы прошлого, едва прикрытые теми деталями, которые годы водрузили на самый верх. Места. Люди. Где-то под настоящим здесь по-прежнему целиком и полностью присутствовало прошлое: не прямая линия, а действительно какие-то безумные каракули. И как ни пытаешься забыть его, без осознания этого, наверное, просто топчешься на месте.
Я уже собирался сказать что-то еще – поподробнее расспросить про мать, про книги, которые она любила, про то, о чем рассказывала, – когда в кармане у меня зажужжал телефон.
Звонила Салли.
Я ответил. А потом в основном только слушал и ловил себя на том, что реагирую в нужных местах – тихо, чисто для проформы и почти машинально. Мари все это время наблюдала за мной, с лицом, полным сочувствия. Потому что она все поняла.
Когда разговор завершился, все вопросы, которые я намеревался задать минуту назад, напрочь вылетели из головы. На самом деле слов у меня оставалась лишь жалкая горстка, и я совершенно будничным тоном их произнес.
– Моя мать умерла, – сказал я.
Когда я приехал, Салли в хосписе не было, и в комнату меня проводила одна из медсестер. Вела она себя уважительно, но профессионально. «Примите мои соболезнования», – сказала она мне в фойе, а потом, пока мы шли вместе, больше не проронила ни слова. Без сомнения, мне еще предстояло участие в каких-то многочисленных формальностях, но по ее манере вести себя было ясно, что это может подождать.
В настоящий момент – только это.
Мы остановились перед дверью.
– Побудьте там столько, сколько понадобится, – сказала она.
«Двадцать пять лет», – подумал я.
В комнате стояла умиротворяющая тишина. Я тихонько прикрыл дверь, словно входил к человеку, готовому в любой момент проснуться, а не к тому, кто не проснется уже никогда. Моя мать, как и обычно, лежала на кровати. И хотя ее голова все так же покоилась на подушке, уже казалось, что она утонула и затерялась в ней. Я сел рядом, пораженный тем, что не ощущаю абсолютно никакого человеческого присутствия в комнате. Черты лица моей матери, обтянутого желтоватой и тонкой, как пергамент, кожей, резко обострились. Ее глаза были закрыты, а рот слегка приоткрыт. Она была просто невероятно, не по-человечески неподвижна. «Неужели это и вправду моя мама?» – подумал я. Поскольку это была не она. Ее тело было здесь, а сама она – нет.
Во время моих прежних посещений ее дыхание порой было таким поверхностным, а тело – столь неподвижным, что мне казалось, будто она скончалась. Только тихое попискивание аппаратуры возле кровати убеждало меня в обратном, и даже это иногда выглядело каким-то фокусом. Теперь аппаратура молчала, и разница была огромной. Я никогда не был религиозным человеком, но какая-то живая искорка столь явно покинула эту комнату, что было трудно не подумать, куда она девалась. Не может же она просто исчезнуть без следа? Разве такое бывает?
Меня охватило странное оцепенение. Но каким-то непонятным образом тишина в комнате звучала так строго и торжественно, что казалась мало пригодной для эмоций. И я знал: они еще придут. Поскольку, несмотря ни на что, я действительно любил свою мать.
Что и сказал ей вчера, когда она заснула.
Когда она этого все равно не слышала.
Мне пришло в голову, насколько все между нами могло бы быть по-другому, если б Чарли и Билли не сделали того, что сделали. Это изменило курс, которым могла пойти моя жизнь, – и ту конечную точку, в которой мы с матерью могли бы оказаться, вместо той, в которой находились сейчас.
«Черт бы вас обоих побрал!» – подумал я.
Да, события последних нескольких дней напугали меня, и страх все не отпускал. Некая смутная угроза по-прежнему висела в воздухе.
Но теперь во мне горел и гнев.
Чуть позже – точно не помню насколько – я услышал тихие голоса за дверью, после чего последовал деликатный стук в дверь. Я встал и подошел к ней. В коридоре стояла все та же медсестра, а рядом с ней – Салли.
– Соболезную, мистер Адамс.
Салли мягко тронула меня за руку, а потом дала мне бумажный платок. Тут я осознал, что в какой-то момент плакал.
– Ну да, окно же открыто, – пробубнил я. – Аллергия – просто кошмар для меня в это время года…
Салли мягко улыбнулась.
– Послушайте, – сказал я. – Спасибо вам. За все, что вы сделали. Наверное, я не особо вправе так говорить, после всего, но моя мама хотела бы, чтобы я поблагодарил вас. И простите за недавнее.
– Вам нет нужды извиняться. Всегда пожалуйста.
