Господин Кох обещал защищать Пруссию до последнего удара сердца, но Пруссия пала, а сердце гауляйтера стучит, как прежде. Ещё в сорок четвёртом году господин Кох предложил особый способ обороны фронта: бетонные трубы, стоймя вкопанные в землю. Эту придумку прозвали «горшками Коха». Боец, сидящий в трубе, был неуязвим и мог из-под бронеколпака стрелять из пулемёта или противотанкового ружья, пока его не взорвут вместе с укрытием. Конечно, боец в «горшке» был смертником, но господин Кох не сомневался, что добровольцы выстроятся в очередь. А сам он ни в какой «горшок» не полез и покинул Кёнигсберг, едва только русские начали окружение. Господин Вагнер, крайсляйтер Кёнигсберга, погиб в подвале «Рабочего дома», сражаясь за свой город, а гауляйтер жив-здоров, хотя потерял свою страну.
По правде говоря, с мечом магистра тоже всё было нехорошо. Поначалу господин Кох просто увильнул от чести обладания, спихнув меч обратно Людерсу, а здесь, в бункере, у гауляйтера вырвались уничижительные слова: «Не пора ли прекратить игру в рыцарей?» Душу Людерса точили сомнения.
– Когда подводная лодка должна уйти из Пиллау? – спросила Хельга.
– С наступлением темноты. Русские почти не ходят ночью – боятся мин.
– Интересно, скоро ли закат?
– Часов у меня нет. Думаю, сейчас полдень.
– На закате они нас расстреляют.
– Не говори глупостей, Хели! – рассердился Людерс.
Хельга помолчала.
– Мы не нужны им, дядя, – убеждённо сказала она. – Зигги – подводник.
Людерс уже понял, что Эрих Кох решил заменить его Зигги Кипертом. В управлении «морской собакой» молодой лейтенант разбирался куда лучше старого лоцмана. Ясно, что Зигги будет слепо подчиняться гауляйтеру. И не станет досаждать требованиями принять меч и продолжить борьбу.
– Для всех на лодке не хватит места, – добавила Хельга.
– Можно сделать второй рейс.
– Зачем? Лишних людей проще расстрелять. И мы с тобой – лишние.
Людерс не знал, что возразить.
– Господин Кох считает, что я виновата в смерти господина фон Дитца. А Зигги считает меня изменницей. Я обречена, дядя Грегор. Перед выходом лодки Зигги надругается надо мной, а потом застрелит. Убей меня ты, дядя…
Ей было грустно-грустно, невыносимо грустно. Конечно, она боялась, но если не думать о смерти, то страх опускался куда-то в глубину души, на самое дно, и оставалась только тихая боль. Нет, милый Вольди не успеет найти свою Хели. Катакомбы слишком обширные. Что Вольди будет помнить о бедной племяннице лоцмана, пропавшей под землёй?.. Песню «Лили Марлен»?
Людерс то ли застонал, то ли зарычал. Гауляйтер Кох – трус и предатель! Он предал и Германию, и фюрера, и его, Грегора Людерса! Признать это было мучительно трудно, а если не признать, то Хели погибнет. Людерс задыхался от горечи. Русские отняли у него родину, а гауляйтер украл надежду. Уцелела одна только Хели, его маленькая девочка, в которую он вложил всё, что любил.
– Мы попробуем бежать, Хели, – пообещал Людерс. – Киперт ещё придёт за мной, потому что ему нужно узнать про фарватеры гавани… И я нападу.
Людерс обнял Хельгу за плечи и прижал к себе. Хельга всхлипнула.
Людерс был прав: Зигги сообразил, что перед выходом в море ему нужно уточнить состояние фарватеров Военной гавани и пролива Зеетиф. Но Зигги, видимо, преисполнился важности и не пошёл за лоцманом сам, а отправил подчинённого – попавшего в его группу ефрейтора полевой жандармерии.
В камере включилась лампочка под потолком, звякнул засов, и железная дверь открылась. Жандарм отступил от проёма на шаг – на случай, если узники нападут, – и нацелил в камеру винтовку. Сейчас он был без кожаного мотоплаща и без горжета на цепи – за эти горжеты жандармов называли цепными псами. Но узники не напали. Старик лоцман лежал посреди камеры на полу, прижав левую руку к груди. Правая рука у него тоже была пустая. Девчонка сидела рядом. Она оглянулась на дверь, заслоняя ладошкой отвыкшие от света глаза.
– Что с ним? – спросил жандарм.
– У него больное сердце, – ответила девчонка.
– Отойди к стене, – распорядился жандарм.
Хельга послушно отползла к стене.
Жандарм осторожно вошёл и приблизился к старику, по-прежнему держа его на прицеле. Людерс тяжело дышал. Жандарм убрал винтовку за спину и опустился на одно колено, примеряясь, как ему поднять старого лоцмана. И в тот момент, когда жандарм наклонился, Людерс почти незаметным движением вытянул из-под себя ржавый меч магистра и коротким ударом вонзил лезвие жандарму в шею. Жандарм даже не вскрикнул, а лишь захрипел и повалился на Людерса, ткнувшись лбом ему в плечо. Кровь плеснула Людерсу на грудь. Старый лоцман с ненавистью столкнул жандарма в сторону.
Хельга смотрела на это молча. Она уже видела смерть. На улицах Пиллау люди погибали под бомбами и обвалами. Патрули полевой жандармерии напоказ обывателям вешали дезертиров и расстреливали мародёров.
– Всё! – бросил Хельге Людерс. – Мы уходим!
