Большие сухогрузы шли через пролив и гудели, приветствуя цитадель. Дважды в неделю лоцманский буксир осторожно заводил в узкий Иннехафен огромный лайнер-паром «Танненберг» – белый-белый, как мечта. Казалось, что этот гигант был больше Хакена и выше Лоцманской башни. Десять раз в день в Пиллау прибывал поезд из Кёнигсберга, и шумная, пёстрая публика с чемоданами перетекала на Морской вокзал, откуда пассажирские пароходы, дымя трубами, отправлялись в Лиепаю, Мемель, Киль и Данциг. Магистрат устраивал торжества, когда из солнечного сияния выплывал стройный крейсер «Кёльн», «покровитель» Пиллау от Кригсмарине: девушки встречали его на Курфюрстенбольверк и махали флажками красивым морякам. Юная Хельга Людерс не думала тогда, что крейсер – это хищная машина смерти.
– Если бы ты видел морской праздник, Вольди… – вспоминала Хельга.
По Зеетифу, как стая птиц, летели парусные яхты ежегодной регаты. Над многолюдными набережными с Лоцманской башни разносилась музыка. В гаванях болельщики криками ободряли участников гребных гонок: на лодках дружно мелькали блестящие от воды вёсла – это команды городских кварталов состязались с командами санаториев и пароходов. За порядком следили катера водной полиции. Рыбацкие боты катали желающих до горы Швальбенберг, чтобы издалека показать стоянку субмарин, тральщиков и эсминцев. Уличные киоски торговали открытками, поделками из янтаря и морскими сувенирами. Воспитательницы следили за табунками детишек с курортов, все детишки, чтобы не потерялись в толпе, шлейками были пристёгнуты к длинному шнуру. Офицеры в белых кителях угощали гимназисток мороженым и газировкой.
– Собирается до-дождь, – предупредил Володя. – Надо в-возвращаться.
…В этой части Пиллау двухэтажные дома были попроще и стояли не плотным строем, а по отдельности, окружённые зелёными скверами. Особых разрушений тут не имелось, потому что советские танки легко проходили сквозь редкую застройку, и немцы не смогли организовать непреодолимую оборону. Сейчас всюду сновали матросы: район отдали Балтфлоту под жильё. Но Хельга словно бы ничего не видела – она вспомнила Пиллау во время войны. И это был уже не тот город, который она любила и берегла в душе.
– Он умер ещё до того, как пришли русские, – прошептала Хельга Володе.
Заметённый снегом Пиллау заполнили толпы отчаявшихся беженцев. По утрам на тротуарах чернели трупы тех, кто замёрз в ночную стужу. Голодные люди просили хлеба. Окна были крест-накрест заклеены полосками бумаги, а дома размалёваны лозунгами: «Стены разрушаются, сердца – никогда!», «Один выстрел – один русский!». Кое-где на фонарных столбах тихо раскачивались повешенные; на груди у них – порой рядом с боевыми наградами – белели таблички с надписью: «Я дезертир!». Газеты публиковали списки казнённых за малодушие. Не умолкая, орали репродукторы. Блокляйтеры каждый день собирали жителей своих кварталов, рассказывали о скорой победе, обучали поливать большевиков из окон кипятком и заставляли кричать: «Зиг хайль!». Каждый день на променаде солдаты расстреливали мародёров, насильников и военнопленных. И каждый день с утра жители Пиллау спешили узнать, стоит ли ещё у пирса ледокол «Восточная Пруссия» – судно господина Коха.
– С-скажи, Хели, – осторожно попросил Володя, – ты ведь знаешь, что Эрих Кох се-сейчас скрывается в Пиллау?..
– Я догадалась, – тихо ответила Хельга.
На улице потемнело, начал накрапывать дождик. Володя уже понял, куда его вывела Хельга: впереди виднелись госпиталь, где совсем недавно он лежал с контузией, и остроугольные развалины церкви, разбитой бомбёжкой.
– Укроемся? – предложил Володя.
– Это кирха «Мария Морская Звезда».
Они пробрались в зал, заваленный обломками и кирпичом, и сели рядом. Дождь ощупывал и негромко простукивал всё вокруг, словно искал клад.
– Вольди, ты ухаживаешь за мной, чтобы поймать господина Коха? – спросила Хельга, не глядя на Володю.
Володе стало больно и стыдно, будто его уличили во лжи.
– Я простой со-солдат, Хели, – мягко сказал он. – И для меня га-гауляйтер – единственный способ быть рядом с то-тобой.
Хельга молчала. Над ними – над русским солдатом и немецкой девушкой – каменным крылом выгибался осколок церковного свода.
– Ты слышал песню «Лили Марлен»?
– Конечно, – кивнул Володя.
Хельга задумалась о том безымянном солдате, который поёт про свою подружку Лили. Солдат убегает из казармы, чтобы встретиться с Лили, и ничего особенного в этом нет. Потом солдата угоняют на войну и убивают. В этом тоже нет ничего особенного. Но убитый солдат даже на том свете любит Лили так сильно, что готов сбежать к ней хоть из преисподней – от дьявола, как от фельдфебеля. И простенькая песенка солдата превращается в великую Песнь. Серебряная нитка музыки вплетается в синюю пряжу дождя.
– Ты мо-моя Лили Марлен, – спокойно сказал Володя.
У Хельги не было никаких причин верить ему. Но она всё равно поверила – сразу и без доказательств. И Володя это почувствовал. Мир переотразился сам в себе, как в зеркале, оставшись прежним, но став совершенно иным.
