На улице сияло весеннее солнце, зеленели уцелевшие деревья, жители и военнопленные разбирали завалы. Над грудами битого кирпича и обломков поднимались изувеченные верхние этажи, кое-где они ещё сохраняли стать и былое достоинство: карнизы, пилястры, фронтоны окон и лепные картуши. Знакомые немцы опасливо здоровались с Хельгой, и Володя почувствовал, что ей стало совсем не по себе. Её считали взятой под стражу. Обречённой.
– У те-тебя красивый город… Как мой Ленинград, только маленький…
Хельга посмотрела на Володю с недоверием. Володя щурился на солнце.
…На уроках в гимназии, по радио и в газетах им рассказывали о русских, и русские рисовались Хельге совсем другими – не такими, как этот Вольдемар. Русские, большевики – кривоногие и кривозубые азиаты, почти животные, обросшие чёрным волосом. Эти чудовища носят будёновки, живут стадами под предводительством евреев-комиссаров, жрут сырое мясо, молятся на красную звезду, рубят всех мужчин саблями и насилуют всех женщин.
И блокляйтеры, и фрау Зибель, штаммфюрер общества «Вера и красота», и даже сам дядя Грегор – все говорили, что для русских быть приобщёнными к делам великой нации, к делам немцев, – благо. Приобщённость превратит их в людей. «Восточных рабочих» на бирже продавали хозяевам фольварков, что окружали Пиллау. Продавали недорого, всего за тридцать рейхсмарок. Хельга потом иногда видела этих рабочих на заводах или в порту: они были тихие, вежливые, безликие, словно выдохшиеся. Они носили белые повязки с надписью «OST», им не разрешалось заходить в магазины, посещать кино и ездить на автобусе. Конечно, это были уже не настоящие русские.
Настоящие русские появились позже. Когда бои в городе закончились, их, жителей, выгнали из бомбоубежища, и Хельга впервые увидела русских самих по себе. Грязные люди в бесформенной одежде и круглых касках напоминали мешки с картофелем. В их облике не было и тени мужественной красоты солдат вермахта. Русские обшарили немцев и забрали, что понравилось, но никого не изнасиловали и не повесили. Немцам позволили вернуться обратно в бомбоубежище. Всю ночь они молились и слушали грохот последнего отчаянного сражения в Шведской цитадели. А утром к ним в подвал спустился жуткий офицер с обожжёнными лицом и молча дал две буханки хлеба.
– Нам говорили, что вы погоните нас в Сибирь, – сказала Хельга, не глядя на Володю. – А я гуляю здесь, дома, с русским солдатом…
Они шли по мосту Гинденбурга – как раз мимо фонаря, у которого пять месяцев назад, будто в песне «Лили Марлен», Хельгу обычно ждал Зигги.
– А я ду-думал, что обязательно застрелю одну не-немецкую женщину и одну немецкую дедевочку, – тихо сказал Володя. – А сейчас я с тобой.
– У тебя погибли матушка и сестра? – догадалась Хельга.
– Это была вся моя се-семья.
– Почему же не застрелил?
Кое-кто у Володи в полку, случалось, стрелял. Полк на две трети состоял из бойцов, узнавших Германию с её кровавой изнанки. Бывшие партизаны помнили облавы с овчарками и мотоциклы с пулемётами в колясках, помнили виселицы и пепелища деревень, где в амбарах заживо сжигали детей и баб. Бывшие военнопленные помнили голод, бараки и очереди в газовые камеры. Бывшие «восточные рабочие» помнили каторгу на заводах и плети. Так пусть немцы пожинают то, что посеяли. Пусть испытают то, на что обрекали других.
– Я не стрелял, по-потому что я увидел Германию, – с трудом ответил Володя. – Увидел, какая у вас хо-хорошая страна… Вы не фа-фашисты.
Ладные игрушечные городишки со старинными остроухими соборами и маленькими трамваями на узких улочках. Каменные сельские усадьбы – фольварки. Столбы с проводами. Мощёные дороги. Чистые леса, откуда убран весь палый мусор. Поля… В воронках от бомб солдаты находили странные керамические трубки: оказывается, они везде были закопаны под пашнями для отвода воды. В пустых домах оставались дорогая посуда и напольные часы. Артиллеристы привязывали на щитки своих орудий трофейные велосипеды. В траншеях и блиндажах теперь звучали граммофоны. Впервые за годы войны солдаты спали на подушках. Кому-то всё это казалось ненавистной роскошью врага. А Володя понял: вот так и должно жить. Вот в эти простые и понятные блага и должен превращаться неимоверный труд народа. Его народа тоже. Так, по-доброму.
А фашизм… Его придумали не те, кто пахал поля и строил дома. Тех, кто его придумал, уже разгромили, а сбежавших найдут и добьют.
Хельга привела Володю в парк Плантаже. За стволами сосен краснели бастионы форта «Восточный». Володя и Хельга присели на тёплую броню танка – вкопанного в парковую дорожку «панцера». Танк был взорван, массивная башня лежала в кустах. Володя незаметно рассматривал девушку. Её лицо то озаряло светом, то укрывало тенью от качающейся листвы осины.
