Он перевесил. Я подлетел в воздух, сделал сальто и плюхнулся на живот. А Том остался заперт в мышеловке. Всё из-за того, что он слопал дурацкий кусок сыра! Толстяк!
Оркестр за стенкой играет всё громче, всё быстрее! Это началась кода – самый хвост произведения. У нас совсем нет времени!..
– Вот вы где! – говорит Пам.
– Как ты нас нашла?!. – я чуть не расцеловал её.
– Искала, вот и нашла, – сверкает глазами сестрёнка.
Вдвоём удержаться на гладкой пластиковой поверхности почти невозможно, коготки скользят, но Пам не напрасно занимается балетом – она оказывается даже ловчее меня, и мы удерживаемся целых две секунды. Для Тома этого достаточно, и он уже на свободе!
…В оркестре из тишины расцветает последний аккорд, всё громче и громче! Всё, музыка кончилась, – и мы, не дожидаясь аплодисментов, уносим ноги подальше от этих гостеприимных мест.
– Наконец-то, – говорит мама. – А мы уже начали волноваться.
Она как ни в чём не бывало разгрызает напополам крупные сушёные горошины.
– Откуда? – спрашиваем мы в один голос.
– Соседи принесли. Им удалось пробраться в столовую.
Значит, наши голодные дни миновали, и мы все остались целы. Как хорошо, когда все помогают друг другу!
Я теперь часто стал забираться туда, на решётку над Малым залом. Я раньше не знал про это место; меня занесло на этот чердак в голодном отчаянии, я искал брата и ничего не соображал. А ещё я раньше не знал, что оркестр иногда играет сам по себе, без спектакля. Не опера и не балет – просто музыка. Костя объяснил мне: в нашем театре иногда проходят симфонические и камерные концерты. Камерные – небольшие, значит, когда не весь оркестр, а только несколько исполнителей.
Если просто музыка, а не спектакль, тогда не делают выразительных декораций, артисты не разыгрывают драматических сцен; можно сказать даже, что смотреть тогда не на что. И всё же ты видишь разные картины, воображаешь себе целые истории… Музыка всё равно о чём-то тебе говорит, рассказывает что-то и показывает.
Иногда от неё хочется прыгать и размахивать хвостом, иногда – закрыть глаза и мечтать, а бывает (у меня очень часто бывает), что хочется плакать. Я не могу понять, почему. И ещё бывает, что мне музыка кажется весёлой и праздничной, а Костя, например, говорит, что она трагическая. Мы с ним часто не сходимся.
И ещё Костя говорит, что так бывает. Что в музыке много всего, она как волшебный кристалл: одному слушателю поворачивается одной стороной, а другому – другой. Зависит от того, о чём человек думает в этот момент.
– Ты часто думаешь о грустном? – спросил я его тогда.
– Случается, – ответил он.
– Почему? – мне и правда кажется странным, как можно всю жизнь играть на барабанах и тарелках и при этом грустить.
– Потому что, Тео, бывает такое: тебе нравится какой-то человек. А ты ему нет. Вот и всё. И от этого грустно.
Мне показалось, я его понял. И решил больше ни о чём не расспрашивать. Хорошо, что у Кости есть музыка. Всё же с музыкой легче думать даже о самых грустных вещах.
Я вспоминаю, как первый раз меня будто захлестнуло волной. Это было очень похоже на море, которого никогда не видел: подхватило и закрутило. И я забыл про брата Тамино, и про голод, и про всё на свете. Как будто оказался в совсем другом мире! А когда очнулся – голова стала ясная, мысли пришли в порядок, и я сразу нашёл Тома и смог ему помочь.
Так что иногда музыка работает как лекарство. Костя рассказывал, что иногда приходит на спектакль совсем больной, с температурой, а выходит здоровым.
Я теперь люблю слушать оркестр и смотреть, как он репетирует. Хотя мне непонятно почти ничего из того, что говорит дирижёр. Я не люблю, когда он опускает руки и музыка прерывается. Он называет какие-то цифры, просит инструменты сыграть отдельными группами или по одному. И тогда я слышу будто отдельное волокно, из которого потом соберётся ткань музыки. Иногда это волокно – красивая мелодия, а иногда непонятное «пум-пум».
Зато потом из отдельных частей, будто головоломка, собирается целое, и оно подхватывает меня, и я начинаю различать внутри отдельные голоса, и будто понимаю больше.
А может, и не больше.
Честно сказать, я мало что понимаю в музыке. Понимаю только, что без неё моя жизнь уже невозможна.
Очень хочется освоить какой-нибудь инструмент. Но они все для меня слишком велики.
Палочки, которыми работает Костя, кажутся лёгкими в его руках, но мне даже не приподнять такую.
Я пытаюсь бить чечётку на малом барабане, но звука почти нет.
Костя смеётся надо мной:
– Ты, Тео, разве что можешь прыгнуть сюда с большой высоты.
Я думаю, надо самому сделать себе инструмент. Скрипку, конечно, я не смогу; трубу и валторну тоже никак… Может, маленькую дудочку?
На полу в оркестровой я нашёл маленький ключик, наверное, от футляра. В ключике дырочка. Я пробую туда свистеть – ничего не выходит.
Тут открывается дверь, включается свет и в комнату заходит огромный человек.
От неожиданности я дую в ключик изо всех сил! И слышу нежный звук, почти как в «Волшебной флейте» Моцарта.