Матвей вошел и с ногами забрался в старое массивное кресло напротив кровати. Оно протяжно отозвалось знакомым до боли скрипом. Кресло всегда так скрипело раньше, когда маленький Матвей прибегал рано утром к родителям и вертелся на нем, ожидая, пока мама с папой проснутся. Даже иногда засыпал, удобно разместившись между двумя выпирающими пружинами. Потом это старое уютное кресло погрузили в прицеп вместе с другими отслужившими свой век вещами и отвезли на городскую свалку. А его место заняли два элегантных замшевых пуфа, которые мама заказала в салоне мебели.
Матвей потрогал под собой выпирающие пружины. Теперь они уже не казались удобными, и между ними никак не удавалось удачно устроиться. Это и неудивительно, столько лет прошло! Он вымахал… Матвей положил руку на обломанный подлокотник, пытаясь нащупать кривую букву «М», которую выжег паяльником когда-то давным-давно, кажется, даже в первом классе. И получил тогда от мамы хороший нагоняй. Конечно, никакой буквы здесь не было и не могло быть: вряд ли маленькая Милослава интересовалась выжиганием, тем более на не предназначенных для него поверхностях. Но Матвей все равно видел эту выжженную коричневую букву, видел, даже крепко зажмурившись.
Он сидел и улыбался в темноте. Он и не знал раньше, что на душе может быть так хорошо от старых скрипучих пружин и ободранного подлокотника, если они неожиданно вернулись из детства.
Прошло несколько минут. Милослава упорно не реагировала на его присутствие в комнате. Это еще больше убедило Матвея в том, что она не спит. Иначе давно проснулась бы от его возни в кресле.
– Зря ты так… Ты не можешь отвечать за то, что случилось, – негромко проговорил он в темноту.
Ответа не последовало.
– Если Ватрушкин прав и существуют сразу все варианты развития событий, какие только возможно, значит, среди них есть всякие: и отличные, и хорошие, и чуть похуже, и самые ужасные. Так уж вышло, что тебе попалась эта вероятность, а мне та. Не ты сделала свою реальность такой, она просто тебе досталась. Твоя вероятность вовсе не плохая, она… другая, вот и все. И маме в ней очень хорошо, потому что здесь у нее есть ты. Знаешь… мне кажется, она больше хотела тебя, чем меня. Наверно, все мамы хотят дочек, чтобы быть с ними подружками.
С кровати донесся шорох. Матвей не знал наверняка, слышит ли она его, но продолжал говорить. А может, потому и продолжал, что не знал. Когда не видишь лица собеседника и не уверен, что он тебя слышит, создается ощущение, что говоришь с самим собой. А себе можно сказать намного больше, чем кому-то другому.
– Мы ведь с ней поссорились перед ее отъездом… Знаешь, что она мне заявила? Лучше бы у меня была дочь! Она бы так не сказала, если бы не думала об этом хоть иногда, правда?
Шорох стал отчетливей. Колыхнулось белое пятно одеяла, в кровати зашевелилась тень. Милослава села в постели, и Матвей мог видеть ее силуэт в темноте. Теперь было уже совершенно ясно, что она его слушает, но он все равно не умолкал. Слова сами рвались наружу.
– А я ведь не хотел с гаража прыгать. Просто с пацанами вместе залез. До последнего стоял на крыше с этим зонтиком и смотрел вниз… Там было очень высоко, я бы не прыгнул. Но меня кто-то толкнул в спину, исподтишка. Просто так, для прикола. Я не ожидал… Может, поэтому и приземлился неудачно. Помню, как я орал от боли внизу, а они ржали на гараже и какие-то шуточки отпускали насчет нераскрывшегося парашюта… А когда поняли, что дело серьезно, просто удрали. Все до одного.
– Ну… вы же были детьми, – неожиданно подала голос Милослава. – Сколько вам было лет – восемь, девять? Они просто не понимали, что делают. Наверняка потом жалели об этом.
– Жалели? Они так и не признались, кто меня толкнул, покрывали друг друга. Говорили моим родителям, что мне всё показалось, что я прыгнул сам. И ни один не пришел меня навестить. Ни один из пятерых!
– А кто это был?
– Те, кого я называл друзьями…
– Из нашего класса?
Матвей подавил тяжелый вздох и промолчал.
– Ну, может, их к тебе просто не пускали? – предположила Милослава, так и не дождавшись ответа.
– В больницу не пускали, да я их там и не ждал… – вновь заговорил Матвей. – Но потом? Я всю зиму просидел дома. Один. В обнимку с компьютером. Никто даже не позвонил ни разу. Всем было на меня плевать. А когда я вернулся, весь класс еще долго тыкал в меня пальцем и называл парашютистом и сбитым летчиком. Да не только наш класс, а все четыре, вся параллель.
– И ты перестал с ними общаться, – сказала Милослава. – Решил, что тебе тоже на всех плевать, и снова закрылся дома со своим компьютером. И нашел новых друзей, виртуальных.
– Да! – воскликнул Матвей. – Потому что они меня не столкнут с гаража. И не бросят одного с переломанными ногами. И не будут дразнить парашютистом! Там, в сети, я могу быть кем захочу, меня никто не знает. И это классно!
– Матвей, они, конечно, поступили ужасно, но… это было детство, а в детстве случается много ошибок… Наверное, у каждого есть поступки, которыми нельзя гордиться.
– То есть ты не считаешь это предательством?
– Я считаю, что об этом надо забыть.
