– Да ты не переживай. Наоборот, гордись. Я вот, например, горжусь тобой. Мне приятно, что ты у меня такой необычный, можно сказать, уникальный!
– Ну не знаю, меня эта уникальность начала понемногу утомлять.
– Да тут еще мой папа надумал с тобой поговорить.
– Это в каком смысле? О чем? – испугался Арсений, которого совсем не вдохновляли перспективы перед кем-то оправдываться и что-то обещать.
– Обо мне, о тебе, о нас. О наших планах.
– Вот еще новости. И что я ему должен сказать?
– Я не знаю, скажи, что считаешь нужным.
– А как-нибудь без этого нельзя обойтись?
– Ну они же волнуются за меня.
– Волнуются… Теперь-то уж чего волноваться, – проворчал Арсений.
Виктор Иванович, высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, до перестройки и развала Советского Союза работал военпредом на оборонном заводе. Его дотошность, скрупулезность и ответственность при приемке и контроле выпускаемой продукции иногда доводила работников предприятия до бешенства. Дочь воспитывал в строгости, хотя никогда не применял физических воздействий. Иногда один только взгляд отца заставлял девочку трепетать. Когда она немного подросла и начала посещать дискотеки, он вечером у подъезда встречал ее с охотничьим ружьем наперевес, чем отпугивал напрочь потенциальных ухажеров. Арсений был мало с ним знаком, поскольку тот, в отличие от остальных, чрезвычайно редко появлялся в доме у бабушки. Как это часто бывает, отношения между зятем и тещей не сложились.
Арсений воспринимал предстоящий разговор как вынужденную неизбежность и ничего приятного от общения с Викиным отцом не ждал, его заранее напрягали нравоучения, которыми наверняка будет наполнена эта беседа. Но все оказалось гораздо проще.
– Арсений, мне интересно знать, какие у тебя планы относительно Виктории? – поинтересовался Виктор Иванович.
– Вы знаете, мне сложно загадывать далеко вперед, – спокойно рассуждал Козырев. – Пока нас обоих все устраивает, а как оно получится в дальнейшем, сказать сложно. Могу заверить определенно только в одном. Мне Вика нравится, я к ней очень хорошо отношусь, сам ее не обижу и в обиду никому не дам.
Такой ответ вполне удовлетворил заботливого родителя, и формальная процедура его участия в судьбе дочери была благополучно завершена.
Однажды, устав от монотонности и однообразия отдыха на пляже, они отправились на небольшую экскурсию на побережье другого, соседнего, моря.
Азовское отличалось от Черного радикально. На галечных пляжах последнего благодаря вплотную подступающим к воде горам, продолжавшим стремительно уходить дальше вниз под зеркальной гладью водной поверхности, глубина стремительно увеличивалась даже при небольшом удалении от берега. Достаточно было сделать буквально пару шагов навстречу волнам, пару гребков руками, и ноги уже не доставали до дна. Поиграть и порезвиться на мелководье не было никакой возможности. На Азове же, напротив, можно бесконечно брести и брести вперед, удаляясь от береговой линии на десятки и сотни метров, а вода, которая, казалось, уже начала наконец-то достигать груди, вдруг опять опускалась на уровень талии или даже еще ниже. Пляжи были песчаные, мягкие и уютные. Вход в море удобный и комфортный. А его температура из-за мелководья на несколько градусов выше.
Они забрались далеко прочь от всех по азовской косе и очутились на пустынном, просторном пляже в совершенном одиночестве. Отсутствие посторонних взглядов в самый разгар сезона выглядело очень непривычно, но зато давало отличную возможность купаться и загорать голышом.
Вика разделась первая и зашла по колено в воду. Зажмурилась в лучах яркого солнца, которое, отражаясь в легкой морской ряби, ослепляло с удвоенной силой. Немного повернула голову вправо, вглядываясь вдаль уходящего за горизонт бесконечного берега, скрестила руки в замке над головой и сладострастно потянулась. Ее длинные, стройные ноги, тонкое, изящное тело, осиная талия и возбуждающие, округлые бедра приковали к себе восхищенный взгляд юноши. Из-за развернутого вполоборота тела эротично торчал вверх небольшой остренький кончик груди. Арсений не смог усидеть на месте, схватил фотоаппарат и поспешил к ней.
Сделав несколько снимков Афродиты, входящей в морскую пену, он попросил ее лечь на мокрый песок, омываемый небольшими изумрудными волнами. Под набегающей, движущейся водой контуры обнаженного тела теряли четкость границ, позволяя восхищенному зрителю лишь догадываться о тайнах запретных, заповедных мест красивого женского тела. Линии постоянно перемещались, изгибаясь причудливым образом в многократно преломленном бегущей водой отраженном свете, и застывали лишь в кадрах сделанных Арсением снимков.
