– Не понимаю, почему мои ученики должны страдать из-за правительства, которому вздумалось устроить эту охоту на ведьм! И вообще, после такого стресса я просто обязан восстановить внутреннюю гармонию, – заявил он, запуская блендер с намерением приготовить пшеничный смузи. Теперь он, посвежевший, более спокойный, одетый в костюм от «Лулулемон», стоит в дверях, а я неожиданно вижу в коридоре маму.
– Мама! – кричу я. Как хорошо, что она приехала!
– Мама-медведица! – произносит Оливер.
– Привет, мам, – сухо говорит Райна.
Мы по очереди подходим ее обнять, и я, к своему удивлению, начинаю плакать. Шлепаю себя по носу, стараясь успокоиться.
– Не пойму, что со мной. Ты же знаешь, я не плакса.
– Ой, солнышко, – отвечает мама, – ты как бабочка, которая обрела крылья.
Я не знаю, как на это ответить, – похоже на рекламу тампонов, которую я могла бы разослать своим клиентам, если бы еще работала в агентстве. Мама вытирает мне глаза и говорит:
– Я все понимаю, солнышко. Твой отец в больнице, а муж – сукин сын.
Прежде чем я успеваю возразить, она делает шаг вперед, выводя на сцену свою спутницу. Размахивая руками, мама восклицает:
– Это Нэнси!
Нэнси вспыхивает и опускает голову, давая понять – она не заслуживает такого внимания; но мне сразу становится ясно – эта женщина точно знает, чего заслуживает. Ее лицо мне смутно знакомо – может быть, я помню его из детства, со времен «Брейкерса», а может быть, просто видела на страницах светской хроники. Она симпатичная – блестящая кожа, за которой явно ухаживают, каштанового цвета боб – прическа, вполне подходящая ее возрасту. На ней шикарные белые капри, вокруг шеи затейливо повязан шарф, и, честно говоря, я понимаю, чем она берет. Такой женщине не нужно переписывать план Вселенной или искать способы плыть по течению. Она просто знает, куда указывает ее стрелка, и уверенно продвигается на Северный полюс, не отклоняясь от курса.
– Нэнси! – кричу я и хлопаю в ладоши.
– Красотка Нэнси! – восклицает Оливер.
– Добрый день, Нэнси, – говорит Райна и, обращаясь к маме: – Я не знала, приедешь ты или нет. Никак не могла дозвониться.
– Просто теперь моя жизнь не крутится вокруг вашего отца, – поставив сумку на столик у стены, мама взбивает волосы. У нее здоровый, цветущий, энергичный и сияющий вид. – Простите, что не позвонила вам.
– Мам, – говорит Райна. – Мы все понимаем. Но… он чуть не умер!
– Вашему отцу хорошо известно, что смерть – часть жизни. Он не хотел шумихи по этому поводу. Смерть – неизменная составляющая плана Вселенной, божественного замысла, – она изображает пальцами кавычки, и в этот момент очень похожа на Райну.
– Кто-то сказал – божественный? – в комнату входит Никки с йогуртом в руках.
– Ты носишь кипу? – спрашивает Нэнси, в первый раз соизволив заговорить.
– Да, мэм.
Она поднимает брови, якобы впечатлившись, и, поскольку никому из нас сказать больше нечего, мы направляемся в кухню, где Глория жарит свиные ребрышки. Никки отказался их есть, поскольку они некошерны.
– Я слышала, у вас в семье проблемы, – говорит мне Нэнси, когда мы стоим у кухонной стойки и накладываем еду себе в тарелки. Райна наклоняется и помогает мне разрезать мясо, потому что моей рукой в гипсе нелегко орудовать ножом и вилкой.
Я смотрю на время, которое высвечивается на микроволновке, и думаю: скоро ли врачи сообщат нам, что отец пришел в себя? Вчера они нас прогнали – сказали, он отдыхает, сказали, до операции ничем нельзя помочь, но… его с нами нет, и это неправильно. Я оглядываю всех собравшихся. Почему только одна я думаю о том, как это неправильно?
– У Шона кризис среднего возраста, – говорю я Нэнси. – Там все сложно.
– Как и всегда в браке, – отвечает она.
Райна фыркает, потом говорит:
– Простите. Вы правы. Брак – это сложно.
Я смотрю на Джереми – интересно, как он отреагирует? Но он никак не реагирует. Просто пьет вино, молча признавая: брак – это сложно, хотя его должен был бы возмутить тот факт, что это сказала его собственная жена.
– Ну, вы не замужем, – говорю я Нэнси. Это же очевидно. Она – классная независимая лесбиянка!
– Я была замужем. За прекрасным человеком. Не таким, как ваш отец, – она обрывает себя. – Простите, я не то хотела сказать. Я знаю вашего отца только по рассказам вашей матери…
– Настоящий засранец, – заявляет мама, обгрызая кость.
– Мама! – кричу я. – Он при смерти! Прекрати сейчас же! – и смотрю на Оливера, ища поддержки, но он всем видом говорит: не буду вмешиваться, намасте! Или что-то вроде этого, черт его знает. В этой семье ни у кого не найти поддержки, понимаю я и вонзаю вилку в мясо.
– Я овдовела в пятьдесят семь, – продолжает Нэнси. – Рак поджелудочной.
– Ужасно, – говорю я.
– Мы очень долго любили друг друга. Ужасно, что его не стало. Но когда он был жив, мы были счастливы, а это уже многое.
– Я восхищаюсь таким отношением к жизни, – заявляет Оливер своим потусторонним голосом, призванным успокоить. – Этого ищут мои ученики. Может быть, вы выступите на моем мастер-классе?
– Мама! – перебивает Райна. – Ты сама знаешь, у нас с папой не лучшие отношения, но… у него…
